Парторг 6

Глава 12

Литерный состав неспешно уползал с разрушенной, но уже понемногу оживающей станции Сталинград-1. Паровоз выбрасывал в морозный воздух клубы сизого дыма, которые тут же растворялись в серой пелене уже подступавших сумерек. Вот он, словно завертываясь в маскхалат, начал растворяться в тумане, который часто бывает здесь в раннезимние морозы. Этот туман появляется в предвечерние часы над замерзающей волжской гладью и неторопливо растекается по окрестным буграм, глубоким балкам, многочисленным еще незасыпанным воронкам и полуобвалившимся ходам сообщения, которые всё ещё густо покрывали многострадальную сталинградскую землю. Местами из тумана проступали очертания полузасыпанных блиндажей, торчавшие из мёрзлой земли обломки брёвен и скрученная колючая проволока. Война ушла отсюда почти год назад, но земля всё ещё хранила её следы иногда так явственно, будто бои стихли только вчера.

Загадочно-тёмный, с бронированными вагонами поезд медленно уходил из Сталинграда, словно с усилием выбираясь из плена окружающих его каменно-железных безмолвных развалин. Колёса глухо постукивали на стыках рельсов, и этот монотонный звук был единственным, что нарушало морозную тишину вечереющего города. От Мамаева кургана до Разгуляевки повсюду открывалась печальная картина: одиноко возвышавшиеся на пустом пространстве заводские трубы, сиротливо прижимавшиеся к ним запорошённые снегом, почти полностью разрушенные корпуса заводских цехов, коробки обгоревших и полуразрушенных кирпичных зданий, бесформенные груды щебня. Многие трубы были пробиты снарядами насквозь, некоторые накренились под немыслимыми углами, но упорно не желали падать, словно отказываясь признать своё поражение. Здесь до войны не было крупных промышленных предприятий, но десятки и сотни мелких и средних создавали почти сплошную промышленную зону, которая теперь превратилась в безжизненную пустошь.

Разбитой техники, ни советской, ни вражеской, вдоль железной дороги уже не было видно. Железнодорожное сообщение начали восстанавливать ещё когда в городе шли последние бои, и расчистка железнодорожных путей стала одной из первых и самых неотложных задач восстановления Сталинграда. Рабочие трудились иногда даже под обстрелом, рискуя жизнью ради того, чтобы по этим рельсам пошли эшелоны с боеприпасами, продовольствием и подкреплением. Но основательно наша восстановительная длань сюда ещё не дотянулась, и здесь царило почти полное людское безмолвие. Лишь изредка вдалеке можно было различить одинокую фигуру путевого обходчика с фонарём или услышать лай сторожевой собаки у чего-нибудь уцелевшего. Сквозь оголённое пространство белела уже почти закованная льдами Волга, и хорошо просматривался её левый заснеженный берег, на котором по-прежнему дымились трубы временных землянок и бараков.

От Разгуляевки до станции Гумрак прижелезнодорожный пейзаж резко изменялся, становясь похожим на какой-то невообразимый хаос: вдоль железной дороги, местами насколько хватало глаз, виднелись уже изрядно запорошённые снегом скопления повреждённой и искорёженной немецкой боевой техники. Стояло множество некогда грозных танков и самоходных орудий почему-то часто с задранными к небу стволами, навеки замерших в своём последнем бою. Нагромождённые друг на друга бронетранспортёры, легковые машины и грузовики образовывали причудливые пирамиды, словно какая-то гигантская рука небрежно смела их в кучу. Повсюду виднелись развороченные пушки с погнутыми лафетами, а кое-где торчали обугленные скелеты самолётов с переломанными крыльями. На некоторых машинах ещё сохранились полустёртые кресты и тактические номера, покрытые теперь инеем и ржавчиной.

Иногда это нагромождение остатков боевой техники прерывали прогалины немецких воинских захоронений: выстроенные чёткими рядами, но уже покосившиеся берёзовые кресты, припорошённые снегом и оттого смотревшиеся ещё более сиротливо и безнадёжно. На многих крестах висели покорёженные каски с простреленными донышками, а таблички с именами и датами давно выцвели и стали нечитаемы. Поездные бригады, проезжая здесь, всегда вспоминали слова, прозвучавшие на весь мир в фильме, вышедшем перед войной, о судьбе врагов, пришедших на нашу землю. И всякий раз эти слова наполнялись новым, глубоким смыслом при виде этого молчаливого свидетельства великой победы.

А затем за окнами вагонов начала проплывать довольно однообразная картина: занесённые снегом степные просторы с вкрапленными одинокими группками деревьев и кустарников да расставленные вдоль железнодорожного полотна редкие снегозадержательные щиты. Ветер гнал позёмку через рельсы, и она змеилась по насыпи, закручиваясь в маленькие вихри. Делать снегозадержание как положено сейчас не было ни сил, ни средств, и путейцы справлялись как могли, подручными средствами.

От Сталинграда до Москвы литерный поезд шёл без единой остановки, ни на минуту не замедляя хода, словно стремясь поскорее перенести своих пассажиров в стремительно наступающую новую историческую эпоху, которая началась в конце прошлой зимы с триумфальной советской победы на волжских берегах. Машинист, не отрываясь, следил за путевыми сигналами, понимая всю меру своей ответственности за драгоценный груз.

Стоящий на платформе и смотревший вслед медленно уползающему со станции литерному составу Георгий Хабаров понимал, но не мог до конца поверить в реальность того, что произошло. Морозный воздух обжигал лёгкие, но он не замечал холода, весь во власти нахлынувших мыслей и чувств. Товарищ Сталин не просто побывал в разрушенном городе, носящем его имя, но поставил оценку происходящему здесь. Эта оценка касалась почти года самоотверженного труда всех сталинградцев и его лично. В памяти всплывали отдельные фразы, жесты, внимательный прищур тёмных глаз вождя, когда тот осматривал стройплощадки и слушал доклады. Каждое слово, каждый взгляд теперь обретали особый, почти сакральный смысл.

На моё плечо легла чья-то рука, и, даже не оглядываясь, я знал, кто это. Конечно, Виктор Семёнович Андреев. Только он мог подойти и вот так, и не фамильярно, а по-отцовски сделать это. Его ладонь была тяжёлой и тёплой даже через сукно шинели.

— Ну что, Георгий Васильевич, есть понимание значения сказанных в твой и наш адрес слов товарища Сталина? — спросил он негромко, не отрывая взгляда от уже почти растворившегося в тумане поезда.

— Есть, Виктор Семёнович, — ответил я, помолчав. — Это не только оценка сделанного, но ещё в большей степени аванс. Огромный аванс, который нам предстоит отработать.

— Я тоже так думаю, — кивнул он, и морщины на его обветренном лице стали глубже. — Мы теперь как сапёры на минном поле, без права на ошибку. Один неверный шаг, и всё, чего достигли, пойдёт прахом.

Память Сергея Михайловича тут же активизировалась, и я сразу же вспомнил первое послевоенное десятилетие советской истории, которое в реальности было, пожалуй, даже более страшным, чем предвоенные десять лет. Победители в самой страшной войне, словно обезумевшие, устроили грызню за будущую власть, зачастую безжалостно уничтожая своих боевых товарищей. Ленинградское дело, дело врачей, борьба с космополитизмом, все эти кампании уносили жизни людей, которые ещё недавно плечом к плечу сражались с общим врагом. Не знаю как, но мне надо это каким-то образом предотвратить. Я хорошо понимал, что это был первый акт трагедии конца двадцатого века: краха Советского Союза. И для этого мне надо было быстрее делать партийную карьеру. К концу войны, то есть через полтора года, мой голос должен уже звучать в городе на семи холмах, которые будут названы через сорок с небольшим лет в энциклопедии «Москва».

Я несколько раз поймал оценивающий взгляд товарища Сталина, который был устремлён на Чуянова. В этом взгляде не было раздумий цезаря, куда направить большой палец: вниз или вверх. И это были не только размышления о том, в какое кресло переместить Алексея Семёновича, но в большей степени когда именно это сделать. Сталин смотрел на него так, как опытный шахматист смотрит на ценную фигуру, прикидывая, на какую клетку её поставить для решающей комбинации.

У меня почему-то возникла уверенность, что Чуянов из Сталинграда поедет в Минск. Вряд ли кто-нибудь мог сейчас сравниться с ним в накопленном опыте и умении руководить восстановлением разрушенных регионов. И не только восстановлением, но и одновременным созданием нового мощного потенциала будущего развития. Белоруссия лежала в руинах, там требовался человек с железной волей и организаторским талантом.

В истории, знакомой Сергею Михайловичу, новое мощное производство цемента союзного значения в Михайловке появилось только после окончания Великой Отечественной войны, так же как и первый специализированный крановый завод. А в нынешней реальности небольшой посёлок городского типа Сталинградской области уже стал промышленным центром областного значения. Его созданные всего за полгода с нуля цементный и кирпичный заводы уже полностью закрыли все потребности Сталинграда, и начались поставки цемента в другие области, в частности на Донбасс, на восстанавливающиеся угольные шахты. Эшелоны с цементом уходили каждую неделю, и это было настоящее чудо организации. И символично, что Михайловка первая в списке, где появятся панельные дома после Сталинграда.

В Урюпинске, уже можно было смело это говорить, началось производство новой, более мощной и современной модели башенного крана по сравнению с выпускавшимися до войны в очень ограниченных количествах. Местный завод заканчивал со всеми другими видами деятельности и к лету должен был стать первым в Союзе специализированным крановым производством. Инженеры работали над чертежами денно и нощно, рабочие осваивали новые технологии, и уже первые образцы проходили испытания на заводском дворе.

Заслуга успехов в Михайловке и Урюпинске принадлежала исключительно Алексею Семёновичу Чуянову, и я был уверен, что заслуженная награда найдёт своего героя очень скоро. Если его действительно переведут в Минск, то это станет его первым и полноценным шагом к республиканскому руководству. А оттуда открывался прямой путь в Москву.

Поэтому мне надо было резко активизироваться. Нечего заниматься жеванием одной носовой субстанции и тянуть до лета с получением высшего образования. По должности в горкоме партии я мог вмешиваться в любые дела в Сталинграде, чем следовало заняться немедленно, чтобы при смене руководства области бразды правления в городе естественно и плавно перешли ко мне. Нужно было расширять круг связей, укреплять позиции, выстраивать отношения с ключевыми фигурами.

Всё это начнёт воплощаться в жизнь завтра, а сейчас я чувствовал такую усталость, что у меня было только одно желание: спать. Но его осуществлению мешала небольшая неприятность, возникшая ещё на стройплощадке: боль в повреждённой ноге. Она опять начала гореть и болеть, мне становилось уже трудно просто стоять. Протез давил на культю, и каждое движение отзывалось острой пульсирующей болью.

Подошедшая Анна Николаевна всё поняла с одного взгляда, который она бросила на меня. Её проницательные глаза тотчас отметили и мою бледность, и капельки пота на лбу, несмотря на мороз, и то, как я невольно переносил вес на здоровую ногу.

— Виктор Семёнович, давайте-ка мы Георгия Васильевича отправим домой, — произнесла она решительно, не терпящим возражений тоном. — Он ведь уже с трудом стоит на ногах. Того и гляди свалится прямо здесь, на платформе.

Последние слова Анны Николаевны я слышал так, словно она отдалялась от меня. Звуки становились глуше, словно меня погружали в воду. В голове появился какой-то туман, густой и вязкий, затем началось головокружение, такое чувство, будто меня неожиданно начали раскручивать на карусели. Платформа качнулась под ногами, небо и земля поменялись местами, и затем последовало падение вперёд и потемнение сознания. Последнее, что я успел почувствовать, были чьи-то руки, пытавшиеся меня подхватить.

Очнулся я в мягкой и нежной постели, причём словно кто-то щёлкнул каким-то тумблером: раз, и я в полном сознании и сразу же начал анализировать ситуацию, ощупывая взглядом знакомую обстановку комнаты. За окном уже стемнело и я почему-то хорошо слышал потрескивание горящих дров в домашней печи.

Постель была мне знакомая, так же как и кровать, на которой я лежал. Это супружеское ложе, моё и жены, которую зовут Маша. Одеяло было ватным, тяжёлым, пахло чистотой и чуть-чуть лавандой от сухих цветов, которые Маша хранила между стопками белья в шкафу. И она тихо разговаривала с кем-то за полуоткрытой дверью, приглушая голос, чтобы не разбудить меня.

Я приподнялся в постели и рукой потрогал свою правую ногу. Отлично, хотя слово «отлично» в данной ситуации звучало странно. Но у меня точно не было правой ступни, протез был снят и стоял у кровати, а из-за двери доносился Машин голос. Она кому-то говорила, что, по её мнению, Гоше, то есть мне, будет лучше дома, а не в госпитале. Её голос был мягким, но настойчивым, таким, каким она разговаривала, когда была в чём-то абсолютно уверена. По её мнению, я просто устал и перенервничал из-за визита товарища Сталина.

Я облегчённо откинулся на подушку, чувствуя, как напряжение покидает мышцы. Страшного, которого я постоянно боялся, моего следующего переноса в другое тело в случае потери сознания не произошло. Я по-прежнему был Георгием Хабаровым, в нашем доме, рядом со своей женой. Поэтому можно было громко и радостно позвать её:

— Маша!

Мне показалось, что не успел смолкнуть звук моего голоса, как она оказалась у моей постели. Её лицо, обрамлённое выбившимися из-под косынки прядями волос, выражало одновременно тревогу и облегчение.

— Это кто там хочет меня упрятать в госпиталь? — как можно бодрее постарался сказать я в тот момент, когда в комнату, где я лежал, заходила Ксения Андреевна, жена Виктора Семёновича. Она несла в руках небольшой саквояж с медицинскими инструментами.

— Уже не хочу, — с улыбкой произнесла она, и морщинки вокруг её добрых глаз стали заметнее. — Но в остальном буду стоять на своём: вам, Георгий Васильевич, нужен как минимум недельный отдых. И никаких возражений.

Я, честно говоря, был совершенно не против. Пары дней пассивного отдыха, то есть сон, еда, снова сон, снова еда, вполне будет достаточно для почти полного физического восстановления. Организм молодой, крепкий, справится.

Я был уверен, что на эту неделю мне будет обеспечено усиленное и качественное питание. А потом пять дней потрачу на усиленную подготовку к экзаменам. Мне оставалась одна дисциплина третьего курса, и можно было смело приступать к заключительному четвёртому. Это будет великолепно, если ещё в этом году что-то удастся сдать за четвертый курс.

Лёжа в постели, я поднял обе руки в шутливом жесте капитуляции.

— Сдаюсь, Ксения Андреевна. Буду дисциплинированным и послушным пациентом, если оставите меня дома. Даже телефоном баловаться не буду, честное партийное.

Ксения Андреевна села у моей постели на стул, который Маша предусмотрительно придвинула, и сказала уже совершенно серьёзно, сняв с руки часы и положив их на тумбочку:

— Сначала я должна вас осмотреть, Георгий Васильевич. Давайте-ка без шуточек.

Большая часть времени осмотра ушла на мою повреждённую ногу. Ксения Андреевна долго и внимательно изучала культю, осторожно ощупывая её опытными пальцами, проверяя чувствительность и состояние кожи. Затем она занялась осмотром моей повреждённой грудной клетки, простукивая рёбра и прислушиваясь к звукам. Выслушивание лёгких заняло ещё несколько минут. Она прикладывала стетоскоп к разным точкам, просила дышать глубже, задерживать дыхание, кашлять. Её лицо при этом было сосредоточенным и непроницаемым.

— Повреждённую ногу, Георгий Васильевич, надо беречь и при первой же возможности снимать протез, — наконец заговорила она, убирая инструменты в саквояж. — Я назначу вам лекарственные ванны и объясню Маше как их делать. Хотя бы раз в два дня, а лучше через день. И никаких возражений, — она подняла руку, предупреждая мою попытку что-то сказать. — Всю зиму усиленное питание: хороший качественный хлеб, мясо, сливочное масло или сыр, кисломолочные продукты, шоколад и фрукты. О состоянии вашего здоровья я сегодня же должна доложить товарищу Чуянову, он лично интересовался.

— Ксения Андреевна, не сомневайтесь, я буду дисциплинированным пациентом и стану выполнять все ваши рекомендации, — произнёс я как можно убедительнее. — Слово коммуниста.

— Надеюсь, — Ксения Андреевна улыбнулась, но в её улыбке была строгость. — Вообще-то страшного ничего нет. Просто вы, при всей вашей силе духа, физически были ещё не вполне сформировавшимся организмом. И то, что выпало на вашу долю за полтора года войны, на самом деле чрезмерно: и физически, и морально. Такую нагрузку не каждый взрослый мужчина выдержит, а вы ведь, по сути, были еще мальчишка. Отдохните душой и телом. Маше для ухода за вами предоставят недельный отпуск, Виктор Семёнович уже распорядился. Через неделю будет врачебный консилиум, мы осмотрим вас комиссией из нескольких врачей и примем окончательное решение. Отдыхайте и выздоравливайте.

Вот так нежданно-негаданно у меня начался недельный отпуск, или правильнее сказать нахождение на больничном. Кормить меня сразу начали на убой, так что я даже пытался протестовать, но безуспешно. Почти сразу на помощь Маше пришли две Анны, Николаевна и Васильевна, которые в первый же вечер обеспечили мне ужин из вкуснейших пельменей со сливочным маслом и настоящей сметаной. Пельмени были домашние, с тонким тестом и сочной начинкой, которых за ужином на моем столе было целых два десятка.

Андрей привёз ломоть уральского сала, розового, с прожилками мяса, ароматного, пахнущего чесноком и перцем. А через день мои уральские комсомольцы передали какие-то сушёные уральские травы, отваром из которых их предки-рудознатцы поднимали себя на ноги, когда они падали от усталости в горных выработках. Пучки были перевязаны грубой бечёвкой, от них исходил терпкий, чуть горьковатый запах гор и хвои.

Двое суток я действительно только ел и спал. Просыпался, ел, снова засыпал, и так по кругу. Очень быстро я ощутил, что моё тело стало наливаться силой, словно в меня вливали жизненную энергию. Мозги, на которые я до этого не жаловался, заработали так остро и ясно, что сам начал удивляться своим способностям. Знания Сергея Михайловича как-то упорядочились и окончательно стали моими, всплывая при необходимости без какого-либо напряжения. Стоило мне задуматься о чём-то, как нужная информация появлялась сама собой.

Буквально двух дней занятий оказалось достаточно, чтобы понять: я готов в любую минуту сдать всё оставшееся за полный курс строительного института. Формулы, чертежи, нормативы, всё это разложилось в голове по полочкам.

По несколько часов в день мы разговаривали с Машей. Она сидела рядом со мной на кровати или в кресле у окна, подобрав под себя ноги, и рассказывала о своём детстве, о своих младших, которых очень любила и по которым скучала. Её голос становился мягким и мечтательным, когда она вспоминала совместные игры, шалости, семейные праздники. О своём погибшем отце Маша говорила очень мало, и каждый раз она с трудом сдерживала слёзы, а голос её начинал дрожать. Я не настаивал, понимая, что эта рана ещё слишком свежа. В школе её подменила Вера Александровна, которая из-за этого приходила домой не раньше девяти-десяти вечера и уже в семь утра уходила, едва успевая позавтракать.

Я тоже рассказал Маше всю свою прошлую жизнь, жизнь Георгия Васильевича Хабарова. Сейчас я её очень хорошо помнил с момента моего появления в детском доме, после того как меня среди развалин пограничной заставы нашли пограничники подошедшего подкрепления погранотряда, спасшего от гибели нескольких подчинённых моего отца. Я помнил запах гари, крики, грохот взрывов и сильные руки, которые вытащили меня из-под обломков.

О пережитых потрясениях я рассказывал уже спокойно; они стали просто фактами моей биографии, вспоминать о которых было не очень приятно, но они уже не выбивали у меня сознание. Время и Маша сделали своё дело, затянув раны, если не полностью, то хотя бы коркой.

Ещё мы много говорили о будущем. Маша мечтала поехать на море; в сороковом году они всей семьёй ездили в Крым, и это было одно из самых ярких и приятных её воспоминаний. Она рассказывала о тёплых волнах, о белых чайках, о вкусе винограда, нагретого солнцем. Как Георгий Хабаров, я не имел опыта отдыха на море, а вот Сергей Михайлович поездил по морям и океанам, и я отлично понимал Машины желания.

Одно из ярчайших воспоминаний Сергея Михайловича было связано с поездкой вместе с женой дикарями в Крым, к институтским друзьям из Ялты. Они организовали нам поездку в какой-то медвежий угол на побережье, где три дня, кроме нас, никого не было. Только море, скалы, солнце и двое влюблённых. До этого у Сергея Михайловича с женой три года ничего не получалось с беременностью. Они уже начали терять надежду, обошли всех врачей. Но в эти три дня всё сложилось, и в Москву они вернулись, уже зная, что на этот раз всё получилось. Это было настоящее чудо, подарок судьбы.

Во время Машиного рассказа о поездке на море я, Георгий Хабаров, подумал, что тоже хочу это испытать: дикий отдых с любимой на морском берегу, когда рядом никого нет, только мы двое и бесконечное море.

Вечером шестых суток отдыха я почувствовал, что полон физических и душевных сил и готов вернуться в строй. Тело отлично слушалось, голова была ясной, и энергия переполняла меня так, что хотелось немедленно браться за дело. Завтра в полдень меня ждали в гарнизонном госпитале, где суровая и квалифицированная врачебная комиссия должна была вынести вердикт о моём здоровье.

Произошла небольшая утечка информации, и я знал, что суровое отношение Ксении Андреевны к моему здоровью было санкционировано Москвой. Кто-то наверху проявлял обо мне заботу, и это было одновременно лестно и немного тревожно. Но я был уверен, что за неделю так восстановился, что никакая даже самая придирчивая комиссия не сможет меня забраковать. Пусть проверяют, я готов.

Маша за ужином показалась мне какой-то странной. Она почти ничего не ела, только ковыряла вилкой в тарелке, и предложила пораньше лечь отдыхать. Её лицо было бледнее обычного, а под глазами залегли тени. Я не придал этому значения и подумал, что она волнуется за результат предстоящего врачебного осмотра. Успокоив её как мог, я согласился лечь пораньше.

Но утром я понял, что дело было не в этом. Маша опять сказала, что у неё нет аппетита, отодвинула от себя тарелку с кашей, а потом её вдруг затошнило, и она стремительно убежала с кухни, зажимая рот рукой. И тут меня осенило: моя жена беременна, и это был ранний токсикоз беременности. Сердце забилось так сильно, что, казалось, его стук было слышно на весь дом.

Вера Александровна ещё не успела уйти на работу и, конечно, сразу пошла за Машей. Вернулись они минут через пять. Маша выглядела смущённой, на щеках её проступил лёгкий румянец, и она избегала смотреть мне в глаза. Я сразу же понял, что вопросы задавать не надо и моё предположение было абсолютно верным.

Вчера заботливые товарищи принесли два лимона, настоящую редкость в военное время. Сладкий чай с ним у Маши не вызвал никаких неприятных ощущений, она с удовольствием его выпила, и краска вернулась на её лицо. Только после этого я осторожно спросил:

— И какой ориентировочно срок?

— Вторая половина августа, но точнее можно будет сказать немного позже, — ответила за Машу тёща, и в её голосе звучала плохо скрываемая радость.

— Впрочем, какая разница, — я махнул рукой и улыбнулся. — Главное, чтобы всё было хорошо, а даже недели две туда-сюда не принципиально. Здоровье Маши и малыша, вот что важно.

Я встал, подошёл к Маше и обнял её, бережно, нежно, словно она вдруг стала хрупкой, как фарфоровая статуэтка. Она уткнулась мне в грудь, и я почувствовал, как её плечи чуть подрагивают.

— Машенька, я очень рад, просто безумно рад, — прошептал я, вдыхая знакомый запах её волос. — Это ведь такое счастье. Мы будем родителями.