Парторг 6

Глава 9

Тридцатое и тридцать первое октября пролетели как один миг. Я, Георгий Хабаров, 1924 года рождения, не мог вспомнить ни одного такого дня, который хотя бы отдалённо напоминал эти двое суток. Что-то похожее всплыло из унаследованного от Сергея Михайловича, но те воспоминания сейчас были размытыми, словно выцветшие фотографии, и не шли ни в какое сравнение с тем, что я переживал сейчас.

Вера Александровна внезапно уехала вместе с Анной Васильевной куда-то в область инспектировать условия проживания воспитанников в специальных ремесленных училищах. Эта командировка свалилась как снег на голову: ещё утром в пятницу никто и не подозревал о ней, а к полудню обе женщины уже собирали вещи. Леночка с мужем неожиданно остались в госпитале ещё на какое-то внеплановое суточное дежурство. Кто-то из хирургов заболел, и молодым врачам пришлось подменять коллегу. В итоге мы с Машей оказались одни с вечера пятницы почти до утра понедельника первого ноября.

Это были настоящие «медовые» выходные! На толкучке мы заранее купили мясо и овощи, запаслись сахаром и заваркой. Последние деньги из моих запасов ушли на покупку десятка яиц и хорошего хлеба, который тоже можно найти на толкучке, если знать, к кому подойти и в какое время.

Не знаю, где берут люди муку, но двое мужиков-инвалидов дважды в неделю продают неплохой ржаной хлеб собственной выпечки. Один из них потерял ногу, второй вернулся с фронта после тяжёлой контузии. Их проверяло НКВД, и никакого криминала не нашло. Мука у них оказалась честно заработанная: один из братьев устроился работать на мельницу и там была натуроплата.

Я решил при первой возможности заняться организацией настоящего колхозного рынка. Другого названия в реалиях нынешнего сорок третьего года быть не могло. Требовалось создать условия, чтобы граждане, которые честным трудом производят излишки продуктов, могли их продавать без опаски. Понятное дело, что это капля в море. Возможно, большая часть продаваемого на толкучке просто ворованное. Но, несмотря на военные трудности, есть частники, у которых можно купить честно выращенные ими овощи, мясо выкормленных на траве, картошке и тыквах домашних животных и прочее.

В этом отношении надо в пояс поклониться товарищу Чуянову. Алексей Семёнович создаёт этим пока ещё немногочисленным частникам режим «наибольшего благоприятствования», в первую очередь защищая их от произвола местных властей и органов. Дай этим чиновникам волю, они в одночасье всё выгребут подчистую, не задумываясь о последствиях.

Вариант воспользоваться служебным положением и попросить себе лично белого хлеба из бакинской муки и сухофруктов я немедленно отверг. Так же поступил и с мыслью взять себе бутылку азербайджанского коньяка. Не потому, что кто-то мог узнать или осудить. Просто это было бы неправильно. Я чувствовал это всем своим существом.

У нас, правда, ещё осталась одна бутылка вина, подаренного Николаем Козловым, но мы решили, что наши «медовые» дни пройдут без этого. У Маши было очень подходящее время для зачатия ребёнка, и мы решили это дело не откладывать. Война войной, а жизнь должна продолжаться. Мы оба понимали это без слов.

Так что тридцатое и тридцать первое октября стали для нас настоящими праздниками любви. Мы почти не выходили из комнаты, разговаривали часами, строили планы на будущее. Маша рассказывала о своём детстве, о родителях, о том, как мечтала стать врачом. Я слушал её, затаив дыхание, и понимал, что люблю эту женщину больше жизни.

Но всё хорошее имеет свойство заканчиваться. В частности, сделанных запасов продуктов как раз хватило до утра первого ноября.

Мы дружно встали в шесть утра и сделали это очень вовремя. В половине седьмого из командировки вернулась Вера Александровна, страшно уставшая, но очень довольная результатами поездки. Под глазами у неё залегли тёмные круги, однако взгляд её светился удовлетворением. Мы как раз из последних остатков былой двухдневной роскоши готовили завтрак и собирались садиться за стол. На сковороде шкворчала яичница с остатками мяса, а чайник уже закипал на плите.

Вера Александровна с дороги направилась в ванную, пообещав немедленно рассказать о своей поездке. У нас ещё оставалось достаточно времени до начала рабочего дня: мой с Машей трудовой день должен был начаться только в восемь.

Но стоило нам только сесть за стол, как неожиданно резко и громко зазвонил телефон. Я интуитивно посмотрел на часы и про себя отметил: «Ровно семь десять».

Больше двух суток это чудо цивилизации, к моему удивлению, молчало. Выдержав короткую паузу, я поднял трубку, будучи на все сто процентов уверенным, что это звонок из горкома. И не ошибся.

— Хабаров слушает, — представился я, стараясь придать голосу официальную нотку.

— Здравствуйте, Георгий Васильевич! — услышал я радостный голос Марфы Петровны. В трубке слышались какие-то посторонние голоса, шорохи бумаг. — Извините, что беспокою вас раньше времени, но у меня, простите, уже нет сил ждать.

— А что такое у нас случилось, Марфа Петровна? — удивлённо спросил я, чувствуя, как внутри нарастает тревожное предчувствие.

— Ночью из Москвы доставили срочную почту. Сегодня начнут публикацию огромных указов о награждениях. Алексей Семёнович получил орден Ленина, Виктор Семёнович и вы — ордена Трудового Красного Знамени, а ещё пятеро человек стали Героями Советского Союза.

Последние слова Марфа Петровна произнесла каким-то странно изменившимся голосом. В нём появились нотки, которых я раньше не слышал, что-то среднее между восторгом и сдерживаемыми слезами.

У меня всё похолодело внутри. Пятеро. Неужели Ганусу тоже посмертно? Но кто пятый? Я судорожно перебирал в памяти всех, кого мог вспомнить.

— Афанасьев, Воронов, Павлов, Ганус, — начал я перечислять, загибая пальцы. — Но кто пятый? Марфа Петровна, не томите!

Моё требование прозвучало очень громко. Маша даже вздрогнула от испуга. Марфа Петровна неожиданно всхлипнула и сквозь слёзы негромко произнесла:

— Пятый… ваш мальчик Толя.

Услышанное было столь неожиданным, что у меня стали ватными ноги. Я тут же опустился на стул, чтобы не упасть. Рука с телефонной трубкой дрожала. Это просто невероятно, чтобы быть правдой. Одиннадцатилетнему мальчику присвоено звание Героя Советского Союза! Такого ещё никогда не было в истории.

На какое-то время я куда-то улетел. Перед глазами поплыли какие-то цветные пятна, звуки отдалились. И только испуганный голос Марфы Петровны вернул меня к реальности.

— Алло, алло! Георгий Васильевич! Алло!

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и ответил осипшим голосом:

— Марфа Петровна, со мной всё в порядке. Как только придёт машина, я немедленно приеду.

Маша с Верой Александровной слышали весь разговор и почему-то испуганно смотрели на меня. Лица у обеих побледнели. Первой пришла в себя Маша. Она бросилась ко мне на шею, едва не опрокинув стул.

— Гошенька, родной мой, поздравляю! — она крепко обняла меня, и я почувствовал, как на мою щёку капают её слёзы.

Вера Александровна была намного сдержаннее. Она удивлённо покачала головой, поправила выбившуюся из причёски прядь и только сказала:

— Удивительное дело. Даже не верится. Очень рада за Алексея Семёновича. Наконец-то по достоинству оценили его вклад в общее дело.

Михаил приехал в половине восьмого. Маше было как раз по дороге, и сегодня она, как королевишна, доберётся на работу на машине.

— Здравствуйте! Поздравляю, Георгий Васильевич! — Михаил радостно улыбнулся, распахивая дверцу автомобиля. Глаза его сияли неподдельной радостью.

— А тебя отметили? — тут же спросил я. Михаил тоже был в списке, который составлялся по поручению Гинзбурга.

— «За трудовую доблесть», — с гордостью ответил Михаил, невольно выпрямляясь. — Спасибо вам, Георгий Васильевич.

— Мне-то за что? Разве это я награждал? — я развёл руками.

Михаил покачал головой, демонстрируя своё несогласие.

— Все знают, что списки в Москву вы составляли. Без вас никто бы и не вспомнил про нас, водителей.

— Заводи и поехали, — скомандовал я, не желая продолжать этот разговор.

Начальник караула охраны вытянулся по стойке «смирно» и отдал мне честь. Лицо его было торжественным и серьёзным.

— Поздравляю, товарищ Хабаров! Товарищи Чуянов и Андреев ждут вас в кабинете первого секретаря.

Я стремительно поднялся на этаж и прошёл к кабинету Чуянова. В приёмной сидела довольная и улыбающаяся Марфа Петровна. На её столе лежала стопка каких-то бумаг, но она явно не могла сосредоточиться на работе. Увидев меня, она, как крыльями, замахала руками, показывая на дверь.

— Разрешите? — добрым голосом произнёс я, шагнув через порог.

— Проходи, Георгий Васильевич, присоединяйся! — Чуянов показал на стоящую на столе початую бутылку коньяка, нарезанный хлеб и выложенную на тарелку американскую тушёнку. Лицо его светилось счастьем.

— Поздравляю. Очень рад, — искренне сказал я, проходя в кабинет. Я пожал руку сначала Чуянову, потом Андрееву.

— Мы тебя тоже, Егор, — ответил Виктор Семёнович, хлопая меня по плечу.

Чуянов разлил остатки коньяка: мне немного побольше, себе и Андрееву поровну. Потом поднял свою кружку, на мгновение задумавшись.

— Ну что, мужики, за Победу!

— За Победу! — ответили мы с Виктором Семёновичем.

Коньяк с непривычки обжёг всё во рту. Несколько месяцев я не принимал ничего крепкого, и горло словно ошпарило кипятком. Но почти тут же в животе появилось приятное тепло, а хлеб с американской тушёнкой показался необыкновенно вкусным. Я ел его, смотрел на Чуянова, который улыбался и выглядел счастливым, и думал, что вот теперь знакомая мне по воспоминаниям реальность точно изменилась. История пошла по другому пути.

Чуянов наконец-то получил свою давно заслуженную награду. И вряд ли с поста первого секретаря он поедет в Москву на должность заместителя начальника Главного управления по делам промысловой и потребительской кооперации Совмина СССР. Что-то мне подсказывало, что это оценка и его вклада в успешно идущее восстановление области. Я бы лично направил его на Украину, а лучше в Белоруссию, в республиканское руководство. Или в Минскую область первым секретарём. Там восстанавливать придётся почти всё. Одним словом, поживём — увидим.

В кабинете что-то изменилось: не внешне, а какая-то незримая атмосфера. Чуянов быстро собрал всё со стола и унёс в свою небольшую комнату отдыха, примерно два на два с половиной метра, а Виктор Семёнович тщательно всё вытер влажной тряпкой.

— Всё, товарищи, отметили и хватит. Пора за работу. Как говорят русские мужики, день год кормит, — Чуянов уже не улыбался. Взгляд его стал колким и решительным, как всегда, когда он переключался на дела. — Вы с Гольдманом молодцы, спору нет. Не сомневаюсь, что планы по расширению производства выполните тоже досрочно. Но дефицит башенных кранов, как я понимаю, теперь становится единственной преградой для развёртывания массового панельного строительства.

— Да, товарищ Козлов отработал чуть ли не по каждому крану, который был в СССР двадцать второго июня сорок первого, — я хмыкнул и ухмыльнулся. — Не представляю, правда, как ему это удаётся делать в нынешних военных условиях.

— Я зато хорошо представляю, — проворчал Чуянов, усаживаясь за стол. — Вы же с ним дурацкое пари заключили. Так вот, можешь считать, что ты его выиграл. У него возобновились какие-то там очень серьёзные отношения с одной дамой. Товарищ Козлов всю свою трудовую жизнь работал по снабжению. Перед войной три года провёл в Москве. Обзавёлся там серьёзными связями, которые сейчас использует на всю катушку. И случилась у него там большая любовь с коллегой. Да только она замужем уже была. Но сейчас, как и многие, вдова. Муж погиб где-то на юге ещё в начале сорок второго. Она работает в аппарате Совнаркома, и в её руки попал какой-то его запрос.

— Надо же, — я удивлённо покачал головой. Потом потряс кистью возле лица, сделав что-то наподобие кругового движения. — А она знает о…?

— Думаю, что да, — кивнул головой Чуянов. — Насколько мне известно, он этой осенью дважды ездил в командировки в Москву.

— Да, — подтвердил я. — Последний раз недели две назад, уже после того как американец подарил ему очки.

— Очки, — Чуянов засмеялся и затряс головой. — Мне трижды пришлось общаться из-за товарища Козлова с органами. Последний раз исключительно из-за этих очков. Так что думаю, если ваш гений снабжения говорит, что найти свободные башенные краны в стране сейчас негде, значит, так оно и есть.

— А что, перспектив совершенно никаких? — вступил в разговор Виктор Семёнович, нахмурившись.

— Почему нет? Есть, конечно. Скромные, правда, — Чуянов расположился за рабочим столом и достал какие-то свои рабочие записи. Я увидел, что страницы большого потёртого блокнота в коричневой обложке были испещрёны пометками и закладками.

— Вчера мы втроём совещались по этому вопросу, и ситуация в целом такая. Николай Евгеньевич составил почти полный каталог по всем башенным кранам, которые были в СССР на момент начала войны. Всего у него данные по ста девяноста пяти механизмам. Безвозвратно утеряно пятьдесят два. В рабочем состоянии не больше шестидесяти по всей стране. Остальные неисправны, часть разобрана на запасные части. В настоящий момент башенные краны в нашей стране нигде не производятся и не ремонтируются. Производство можно быстро восстановить только в Ленинграде, но, сами понимаете, это возможно лишь после полного снятия блокады.

— Невесёлая ситуация, — Виктор Семёнович покрутил головой, достал папиросу и жестом попросил у Чуянова разрешения закурить.

Закурив, он протянул пачку «Казбека» сначала Чуянову, а потом мне. Минуты две мы молча дымили, глядя каждый в свою сторону. Дым поднимался к потолку и таял в утреннем свете, пробивавшемся через окно. Затем Чуянов продолжил:

— Перспективы следующие. Металлолома у нас своего полно, к тому же уже начали везти из других областей. Кошелев мне вчера доложил, что среди этого металлического лома и неисправного оборудования на всех предприятиях Сталинграда множество деталей и механизмов от башенных кранов. По его мнению, из того, что есть, за пару месяцев можно восстановить не менее трёх башенных кранов. Коллективы всех заводов окажут в этом максимальное содействие. Он по этому поводу разговаривал с парторгами ЦК.

— Ну, это уже кое-что, — оживился Виктор Семёнович. Лицо его немного просветлело. — А была идея использовать эстакаду для работы автокранами?

— Овчинка выделки не стоит. Очень сложно и долго, — от этой идеи мы отказались.

Эстакада получалась огромной и тяжёлой, а самое главное работа с ней была опасной.

— Если не будет башенных кранов, временно вернёмся к варианту возведения трёхэтажных домов, — твёрдо сказал я. — У нас автокранов сейчас три десятка.

— Надеюсь, не придётся, — Чуянов встал из-за стола, прошёл к шкафу и взял свою шинель.

Он по-прежнему ходил в своём френче довоенного образца и в шинели, в которой прошёл всю Сталинградскую битву. На сукне виднелись несколько аккуратно заштопанных следов от осколков. Мы с Виктором Семёновичем дружно встали, чтобы выйти из кабинета первого секретаря обкома.

— Я сейчас чаще всего бываю в Урюпинске. Завод не просто восстанавливается, а на ходу модернизируется. Не хочу загадывать, но полагаю, что к новому году удастся начать производство первого опытного башенного крана, — Чуянов с довольным видом окинул нас взором и начал застёгивать шинель. — Если всё сложится, то это будет первая в стране модель башенного крана, которую можно будет запустить в серию. При условии, конечно, что завод станет специализированным крановым. Конечно, то, что сейчас собирается, от задуманного очень далеко. Но работать будет без сомнения. Грузоподъёмность сейчас до пяти тонн, высота подъёма двадцать пять метров. В проекте восемь тонн и до сорока метров.

Чуянов застегнул шинель, подпоясался и взял с вешалки фуражку.

— Так что по коням, товарищи, и вперёд!

Чуянов вышел из кабинета и стремительно зашагал по коридору. Его шаги почему-то гулко отдавались по всему зданию.

— Пошли, Егор, ко мне, — распорядился Виктор Семёнович. — Посмотришь все списки. Там много знакомых тебе фамилий.

Кроме моих однополчан, Героями стали ещё несколько человек. Знакомых фамилий оказалось три.

Капитан Рубен Ибаррури, сын легендарной Долорес Ибаррури, командир пулемётной роты, умерший в госпитале от тяжёлых ран. Капитан Николай Георгиевич Абрамашвили, лётчик, повторивший подвиг Николая Гастелло и направивший свой горящий самолёт на вражескую колонну. И Наталья Александровна Качуевская, двадцатилетняя санинструктор, подорвавшая гранатой себя и окруживших её фашистов, чтобы не сдаваться в плен. Память Сергея Михайловича тут же подсказала, что Ибаррури в его жизни стал Героем только в пятидесятых, а Абрамашвили и Качуевская вообще стали Героями Российской Федерации уже после распада Союза.

Реальность Сергея Михайловича начала меняться. Интересно, что будет в итоге?

Кроме Чуянова, за Сталинградскую битву награждены и другие руководители Сталинграда и области, которых «обошли» раньше. Но основной список — это мой. Я бегло просмотрел его и на первый взгляд не увидел ни одной исключённой фамилии.

Орден Ленина получил только Чуянов. Двенадцать человек, в том числе Андреев и я, получили Трудовое Красное Знамя. Среди них и Александра Черкасова. Но больше всего меня поразило награждение Анны Николаевны. Она тоже награждена Трудовым Красным Знаменем. Всё-таки мои предположения о её старом знакомстве со Сталиным, скорее всего, были правильными.

И меня уже не удивило награждение Зои Николаевны орденом «Знак Почёта», который получили ещё Николай Козлов, Тося, Андрей и Василий. Весь коллектив ремонтно-восстановительного завода и все, кто был причастен к воплощению в жизнь идеи панельного домостроения, получили трудовые медали. В том числе чертёжники и машинистки, которых я привлёк в самом начале работы.

Кошевой и Блинов неожиданно для меня получили ордена Красной Звезды за безукоризненное выполнение заданий командования и проявленное при этом мужество. Совершенно незнакомая формулировка «безукоризненное выполнение заданий командования». Это, наверное, подразумевается, что они не отходили от меня ни на шаг. А вот проявленное при этом мужество намного интереснее. Я, похоже, не всё знаю про эти месяцы, когда они ходили за мной как тени. Надо будет, когда мы встретимся, а я надеюсь это произойдет, расспросить их подробнее.

После этого я снова прочитал указы о присвоении звания Героев моим однополчанам. Мальчик Толя теперь навеки в их числе. И Ганусу посмертно. То, что этого звания удостоены взрослые мужики, это логично и закономерно. Они, конечно, этого достойны. Но мальчик, совершивший свой подвиг, а на самом деле не один, в одиннадцать лет!

— Виктор Семёнович, давайте съездим в больницу, а потом в Камышин, — предложил я.

— Поехали, — тут же согласился товарищ второй секретарь.

Дети Гануса находились в одной палате, и мать, принятая на работу в больницу санитаркой, постоянно была с ними. Никаких митингов, демонстраций и делегаций с поздравлениями в больнице, конечно, не было. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь приглушёнными голосами медсестёр да отдалённым звяканьем инструментов.

Ганусы все вместе были в палате. Собрав детей в кучку и обняв всех четверых, жена погибшего Героя сидела и негромко плакала. Слёзы катились по её щекам, но она не вытирала их. На столике в палате стояли цветы, какие-то осенние астры, которые можно найти у частников, и лежала открытая плитка шоколада.

— Здравствуйте, Клавдия Александровна, — Виктор Семёнович поздоровался за двоих как старший по должности.

Женщина подняла своё заплаканное лицо и ответила:

— Здравствуйте, — и попробовала улыбнуться.

Но получилась не улыбка, а какая-то гримаса боли и благодарности одновременно. Она, наверное, поняла, кто мы такие, или, может быть, уже даже видела нас раньше. Не отпуская детей, она встала и попыталась поклониться. Я шагнул вперёд и остановил её.

— Спасибо вам. Вы спасли моих детей, — её слова я скорее понял, чем услышал. Голос у неё был совсем слабым.

Что делать или говорить, я не знал и не понимал. Обернувшись в растерянности, я посмотрел на Виктора Семёновича.

Он кашлянул в кулак и наклонился к вдове Гануса.

— Вы не волнуйтесь, Клавдия Александровна. Ваши дети будут в больнице столько, сколько надо, чтобы выздоровели и окрепли. Питание им обеспечим усиленное, врачи будут лучшие. А потом мы вам предоставим отдельную двухкомнатную квартиру. Больше пока нет возможности, но со временем решим и этот вопрос. Дети пойдут учиться, а младшие в садик. Вы, если пожелаете, сможете тоже пойти учиться. Вашим детям будет назначена хорошая пенсия, и мы вас тоже не оставим. Это я вам обещаю.

— Спасибо, — вдова Гануса ещё крепче обняла детей и заплакала в голос. Негромко, но хорошо слышно. Плечи её сотрясались от рыданий.

Старшие дети, мальчик и девочка, похоже, понимали, что происходит. Они тоже заплакали, но почти бесшумно. Просто слёзы полились из глаз, и они не пытались их вытирать. А самый младший, ему всего два с небольшим, но, видимо, очень смышлёный, потянул к нам свои ручонки. Он ещё не понимал, что случилось. Для него мир пока оставался простым и понятным.

Двадцатого октября в Баку мы отправили партию запчастей, и они досрочно прислали нам ноябрьскую партию. В ней был подарок, почти двести килограммов леденцов на палочках. Четыре леденца мы взяли с собой, предвидя подобную встречу.

Я достал один, быстро снял с него бумажную упаковку и протянул малышу. Он моментально сообразил, что это такое, и крепко схватил лакомство. Глаза его расширились от удивления и радости. Остальные три леденца я отдал старшим детям.

Когда мы вышли из палаты Ганусов, я увидел слёзы в глазах Виктора Семёновича. Он отвернулся и молча кулаком смахнул их. Несколько секунд мы стояли в коридоре, не говоря ни слова. Потом Виктор Семёнович тяжело вздохнул и двинулся к выходу.

Перед поездкой в Камышин мы позвонили туда, и в итоге не поехали. У мальчика Толи был курс лечебного сна, и он круглыми сутками спал. Врач, с которым разговаривал Виктор Семёнович, заверил его, что мальчик скоро поправится. Его состояние начало улучшаться. Организм молодой, крепкий, и надежда на полное выздоровление была вполне реальной.