Парторг 6

Глава 19

Я не нуждался в подробном ознакомлении с «хозяйством», какое неизбежно бывает у каждого первого лица, назначенного со стороны. Мне отлично известно положение дел в Сталинграде. Но передо мной стояла задача не просто продолжать восстановление города, пусть даже успешное. Мне было необходимо начать эффективно двигаться вперед, вывести Сталинград на новый уровень развития. А для этого следовало немного сместить приоритеты в своей работе, уйти от привычки постоянно заниматься мелкими текущими вопросами и сосредоточиться на решении более масштабных задач. Эти задачи, как правило, выходят за рамки чисто городских проблем и касаются всего региона, а может быть, и страны в целом.

Однако такое перераспределение внимания означало, что многое из того, что прежде мне приходилось решать самому, теперь необходимо делегировать своим помощникам и подчиненным. В первую очередь меня волновало положение дел в строительной отрасли. Это направление было моим главным сталинградским детищем, и я не мог допустить в нем сбоев.

На первый взгляд, в отрасли царило благополучие. Я пока не видел никаких проблем и не имел претензий к руководителям, которым были вверены эти участки работы. Единственная кадровая сложность заключалась в возрасте Андрея. Он замечательно справлялся с руководством объединенного отдела строительства обкома и горкома. Но ему еще не исполнилось двадцати одного года, и для многих этот факт служил источником скрытого напряжения. Самое интересное, что мне самому было всего полных двадцать. Однако моя фронтовая биография, полученные ранения, ордена и медали на груди говорили сами за себя. Вопрос о моем возрасте не поднимался нигде, по крайней мере, мне об этом ничего не было известно.

Дубликат Золотой Звезды мне изготовили, и я официально получил его. С конца мая, после ненавязчивого совета Алексея Семёновича, я стал почти всегда носить ее вместе с орденскими планками.

С Андреем дело обстояло иначе. У него тоже была государственная награда, но я видел, как некоторых буквально начинало трясти, когда этот «мальчишка», по их мнению, брал на себя ответственность и начинал руководить. Он, конечно, молодец. Несмотря ни на что, он продолжал делать свое дело, но заметно, как иногда ему это давалось очень непросто. В такие моменты его выдавали сжатые губы и слишком прямая спина.

Поэтому я всегда поддерживал Андрея. Если же он оказывался не прав или принимал решение, которое, на мой взгляд, требовало корректировки, все замечания и обсуждения происходили только наедине, тет-а-тет. Виктор Семёнович придерживался точно такой же политики. Наша совместная поддержка очень способствовала росту авторитета Андрея в глазах окружающих.

Непосредственно в тресте и в нашем панельном деле Андрею не нужно было бороться за место под солнцем. Мои первые коллеги по строительному отделу хорошо знали и помнили его вклад в первоначальную разработку панельного проекта. Для них он был не просто молодым человеком, а одним из создателей общего дела.

Помимо деловых качеств Андрея, для меня огромное значение имели и наши личные взаимоотношения. Я видел и чувствовал его личную преданность товарищу Хабарову. Огромный жизненный и профессиональный опыт заслуженного строителя России, унаследованный мною в результате попадания, говорит, что вот именно так и формируется круг тех, кого называют командой какого-либо руководителя. Преданность, подкрепленная делом, вот основа настоящей команды.

В моей команде, которая сейчас формировалась в Сталинграде, Андрей Белов вместе с Анной Николаевной занимали две первые позиции. Я мог положиться на них в самом главном.

Утром, уезжая из партийного дома после разговора с Виктором Семёновичем, я размышлял над тем, как мне правильно поступить. Стоило ли объехать все предприятия и организации города, чтобы лишний раз показаться людям? Или, не теряя драгоценного времени, с головой погрузиться в стратегическое планирование и разработку путей ускоренного развития Сталинграда? Второй вариант казался мне более продуктивным.

В любом случае, начинать объезд я решил со СталГРЭС. Но когда приехал туда и увидел знакомую обстановку, то принял окончательное решение: заниматься вторым. В Сталинграде меня, без сомнения, знали все, начиная от первоклашек. Каждый ребенок на улице мог указать на мою машину. И объезд города в такой ситуации превращался в пустую трату времени, в еще одну демонстрацию моей персоны, а не в рабочее мероприятие.

После беседы с Карпухиным я окончательно убедился, что поступил правильно. Если мы всерьез намеревались заняться разработкой газовых турбин, то каждая минута действительно была на счету. Нужные специалисты не валялись на дороге, и нашего первого кандидата могли в любой момент озадачить другими, не менее важными проблемами в Москве или где-то еще.

В этой связи скорейшее завершение строительства главного корпуса политехнического института приобретало огромное значение. Сейчас, когда еще шла война, да и после ее окончания, далеко не сразу можно было рассчитывать на оперативное одобрение и, что самое главное, на реальную помощь из центра. Москва была далеко, у нее хватало своих забот. Так что начинать любое серьезное дело приходилось, полагаясь исключительно на свои силы. Во всех отношениях: и в кадровых, и в вопросах наличия инженерной и научной базы.

Это касалось политеха. А вот с медицинским институтом все обстояло еще интереснее и сложнее.

Я долго размышлял над тем, существовал ли реальный шанс как-то вмешаться в ход послевоенной истории страны и изменить его. Можно ли было помешать ей скатиться в тот кошмар чисток и кровавой борьбы за власть, который начался в конце сороковых? В то время, когда соратники больного Вождя сошлись не на жизнь, а на смерть в схватке за власть.

Анализируя события, известные Сергею Михайловичу из его моего прошлого, я пришел к выводу, что одним из главных событий, запустивших тот ужасный механизм, стало пресловутое «дело врачей». А старт этому делу, если моя память не изменяла, дала смерть товарища Щербакова 10 мая 1945 года.

У меня пока не было идей, как именно вмешаться в эту ситуацию. Но я понимал одно: мне однозначно понадобятся врачи, которым я смогу доверять безоговорочно, и которые будут доверять мне. Взаимное доверие в таком деле основа всего. И эти врачи должны быть сталинградцами, своими, проверенными людьми. Именно поэтому я и поехал тогда смотреть строительство медицинского института и политеха. Нужно было закладывать фундамент не только зданий, но и будущих отношений.

Мы уже почти миновали территорию завода «Красный Октябрь», когда мне неожиданно в голову пришла интересная мысль. Я даже подался вперед на сиденье от внезапного озарения.

— Виктор Семёнович, — тут же предложил я, — нам обязательно нужно заехать к Кошелеву!

Виктор Семёнович удивленно поднял бровь и посмотрел на меня.

— Что так вдруг? С чего такая срочность?

— Мне вот какая мысль пришла, — я возбужденно заговорил, жестикулируя. — Насколько я знаю, наибольших успехов в создании авиационных турбин добились немцы. Когда их прищучили под Сталинградом, Гитлер заставлял своих летчиков летать к окруженным любой ценой, чего бы это ни стоило. А вдруг среди сбитых немецких самолетов, которые сейчас со всего юга тащат к нам на завод к Кошелеву, окажется какой-нибудь экспериментальный образец? Ну, например, с турбореактивным двигателем?

Виктор Семёнович на мгновение задумался, постучал пальцами по поручню сиденья, а затем согласно кивнул.

— А что, вполне здравая мысль. Тем более, как говорится, попытка не пытка. Поехали.

Дмитрий Петрович Кошелев словно ожидал нашего визита. Он встретил нас прямо у входа на территорию, у самых ворот. Увидев нас, выходящих из машины, он вместо обычного «здрасте», вдруг выпалил:

— Честно говоря, товарищи партийные руководители, мне даже страшно спрашивать о цели вашего визита. У меня аж душа в пятки ушла.

Виктор Семёнович такого перла от Кошелева явно не ожидал, и услышав такое от неожиданности остановился, будто наткнулся на невидимую преграду. Он несколько секунд молча смотрел на Кошелева, а затем, неожиданно для нас, улыбнулся и парировал:

— Вы, Дмитрий Петрович, в случае отрицательного ответа на наш вопрос получите выговор с занесением в личное дело. Так что готовьтесь.

Кошелев обреченно развел руками и тяжело вздохнул.

— Заранее согласен на выговор, — притворно сказал он. — Но может быть, вы все-таки скажете, в чем дело? А то я уже извелся весь.

Я решил прекратить эту словесную перепалку и заговорил серьезно, без тени шутки и ерничинья.

— Дело вот в чем, Дмитрий Петрович. Скажи, пожалуйста, среди того немецкого хлама, что к вам свозят, не попадались ли остатки самолетов с какими-нибудь необычными, странными двигателями?

Кошелев облегченно выдохнул и даже просиял.

— Целых два таких экземпляра, Георгий Васильевич! — радостно отрапортовал он. — Один какой-то «Хейнкель», довольно потрепанный. А другой вообще непонятной марки. У нас никто не смог его идентифицировать.

— А пленные немцы? — удивился Виктор Семёнович. — Неужели и они не помогли?

— Они, к моему удивлению, тоже разводят руками, — ответил Кошелев. — Говорят, что таких машин не видели.

— Это не важно, — я махнул рукой. — Сами самолеты нас не интересуют. Только двигатели. Где они?

— Лежат на складе, отдельно от всего остального, — пояснил Кошелев. — Я, как только их увидел, почему-то сразу подумал, что они наверняка кого-то заинтересуют. Приказал отложить и составить акт.

— И что, никто до сих пор не проявил интереса? — уточнил я, нахмурившись.

— Так я рапорт только два дня назад отправил в Москву, — пояснил Кошелев. — Ответа пока нет.

Виктор Семёнович, выслушав это, принял решение мгновенно. Он подошел к Кошелеву почти вплотную и твердо, не терпящим возражения тоном, сказал:

— Вот что, Дмитрий Петрович. Сделаешь с этими двигателями следующее. Собери своих самых лучших специалистов: механиков, инженеров, технологов, всех, кто есть, в том числе и пленных немцев. Поставь им задачу: максимально изучить конструкцию, ничего не повредив. Все тщательно измерить, сделать подробнейшие чертежи и схемы. Задача ясна?

— Так точно, товарищ секретарь обкома! — вытянулся Кошелев. — Все будет сделано в лучшем виде.

— Выполняй, — коротко распорядился Виктор Семёнович.

Кошелев тут же развернулся и быстрым, почти строевым шагом направился вглубь заводской территории. Мы проводили его взглядом. Виктор Семёнович задумчиво посмотрел на удаляющуюся спину директора и, понизив голос, сказал мне:

— Через пару дней, если из Москвы не придет приказа о передаче этих двигателей нашим профильным специалистам из авиационной промышленности, надо будет самим поднимать этот вопрос. Хорошо бы, чтобы товарищ Коляда успел их осмотреть до того, как ими заинтересуются в столице. Он надеюсь спец в этом деле.

Заметив мой недоумевающий взгляд, он пояснил:

— Ах да, я же забыл тебе сказать. Александр Иванович Воронин созвонился с Куйбышевым. Тот все быстро поняли и дали добро. — Виктор Семёнович сделал рукой характерный жест, будто ставит подпись. — Одним словом, в течение суток этот самый товарищ Коляда будет у нас. Сначала командировка, а дальше видно будет.

— Отлично! — я довольно потер руки. — Думаю, надо и Карпухина подключить к этому делу.

— Да, сейчас приедем в обком, я распоряжусь, — согласился Виктор Семёнович.

Мы сели в машину и поехали обратно в партийный дом. Настроение было приподнятым. Удача с двигателями казалась хорошим знаком. Но когда мы вошли в приемную, нас встретила взволнованная Марфа Петровна. Ее глаза были полны слез, а руки мелко дрожали. Увидев Виктора Семёновича, она не выдержала и разрыдалась в голос, прижимая к груди скомканный носовой платок.

— Виктор Семёнович! — сквозь рыдания проговорила она и протянула ему лист бумаги с машинописным текстом.

Виктор Семёнович мгновенно побледнел. Он взял лист дрожащей рукой и поднес к глазам. Я видел, как беззвучно его губы, беззвучно проговаривая напечатанные строки. Закончив читать, он поднял на Марфу Петровну глаза и сказал совершенно чужим, хриплым голосом, которого я у него никогда раньше не слышал:

— Марфа Петровна, распорядитесь, чтобы привезли Ксению Андреевну… Хотя нет, не надо. Я сам поеду.

Он перевел взгляд на меня:

— Егор, останься здесь и дождись нас. Я скоро вернусь.

Виктор Семёнович стремительно вышел из приемной. Марфа Петровна, вытирая слезы, повернулась ко мне и дрожащим голосом объяснила, что произошло.

— Дочь Виктора Семёновича, Елена Викторовна, не успела эвакуироваться из Харькова в сорок первом. Кто-то из соседей выдал ее фашистам как жену политработника. Те арестовали ее с маленьким сыном Витей и отправили в Германию. Но везли их не напрямую, а через Белоруссию. И там, по дороге, ей удалось бежать вместе с сынишкой. Неделю назад из того партизанского соединения вывезли раненых в госпиталь. Среди них была и дочь товарища Андреева с сыном. Откуда-то она знала, что Виктор Семёнович теперь секретарь обкома в Сталинграде. И вот, умирая в госпитале от ран, она успела сказать, что она его дочь, — Марфа Петровна снова всхлипнула. — Из Москвы пришла телефонограмма только что.

Виктор Семёнович вернулся через два с половиной часа. Он был один. Вид его был ужасен: совершенно потерянный взгляд, бледное, как мел, лицо, красные от слез глаза и крепко сжатые губы, на скулах ходили желваки. Я молча встал и прошел за ним в его кабинет. Остановился около стола, не зная, что сказать.

— Садись, — глухо буркнул Виктор Семёнович, кивнув на стул.

Он медленно подошел к шкафу, открыл дверцу и достал початую бутылку водки, два граненых стакана, тарелку с нарезанным черным хлебом и банку американской тушенки. Поставил все это на стол.

— Открой, — попросил он, протягивая мне консервный нож. — У меня что-то руки совсем не слушаются.

Я ловко открыл банку и выложил тушенку на вторую тарелку. В этот момент в дверь постучали, и она тут же отворилась и на пороге возник комиссар Воронин. Он, видимо, хотел что-то сказать, но Виктор Семёнович жестом остановил его:

— Заходи, Александр Иванович. Садись с нами.

Мы молча, без всяких тостов, выпили по полстакана водки. Она обожгла горло и разлилась теплом внутри. Комиссар Воронин крякнул, закусил хлебом с тушенкой и начал рассказывать:

— В то партизанское соединение перед наступлением наших войск со спецзаданием направили капитана Кошевого. Того самого, Георгий Васильевич, который твоим ангелом-хранителем был, помнишь? От него Елена Викторовна и узнала, что ее отец жив и находится в Сталинграде. В госпитале, перед смертью, она подтвердила свои слова и назвала имя отца. Начальник госпиталя доложил, как положено. Докладная по команде дошла до товарища Сталина, и он лично распорядился известить Виктора Семёновича.

Комиссар Воронин замолчал и, взглядом спросив разрешения у хозяина кабинета, достал из шкафа еще одну бутылку и разлил по стаканам. Виктор Семёнович сидел неподвижно, уставившись в одну точку на столе.

— Твою дочь, Виктор Семёнович, искать начали еще весной сорок третьего, как только тогда Харьков освободили, — продолжил Воронин. — В итоге узнали только, что ее выдали немцам соседи и что она была отправлена в Германию. Дальше след терялся. В Варшаве, в пересыльном эшелоне, ее уже не было. Позже выяснилось: у абвера в отношении ее и сына были какие-то планы, поэтому они запросили Харьков, действительно ли эта женщина была отправлена в рейх. После этого наши товарищи решили, что все, концы в воду. Где искать неизвестно. Так и доложили наверх.

Воронин замолчал, достал папиросу, прикурил и продолжил:

— Она полтора года была в партизанском отряде и молчала, наверное, потому что боялась за отца. Сын все время был с ней, ему уже десять, и он тоже молчал как партизан. В отряде она командовала группой подрывников. Объяснила всем, что ее муж был сапером, поэтому она разбирается в взрывчатке.

— Да, — тихо кивнул Виктор Семёнович, не поднимая глаз. — Зять мой, в финскую кампанию воевал в саперном батальоне. Там и погиб. Лена после него и осталась одна с Витей.

— Последний раз в ее группе был тот капитан Кошевой, — сказал Воронин. — Задание они выполнили, мост взорвали, но отходить пришлось с боем. Немцы их плотно окружили. Елена Викторовна прикрывала отход группы и была тяжело ранена. Тут она и сказала Кошевому, что она дочь товарища Андреева. Спасти ее, к сожалению, не смогли, — закончил Александр Иванович, опуская голову.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Было слышно, как тикают настенные часы. Виктор Семёнович поднял голову и заговорил, глядя куда-то сквозь нас:

— Ксения Андреевна всегда говорила, что Лена с Витей живы и что они найдутся. Все три года твердила. А я уже перестал верить, особенно когда узнал, что их в Германию отправили. Думал, все, конец. — он сглотнул комок в горле. — А женское сердце, видите, мужики, не обмануло. Спасибо тебе, Александр Иванович, за подробный рассказ. В телефонограмме таких деталей не было.

Комиссар Воронин посидел еще немного, потом встал, молча пожал руку Виктору Семёновичу и вышел. Я видел, что Виктору Семёновичу сейчас невыносимо оставаться одному, и предложил:

— Виктор Семёнович, поехали к нам. Посидим, поговорим. Маша с Верой Александровной будут рады. Не нужно быть сейчас одному.

Он согласно кивнул, и мы вышли. Всю дорогу до нашего дома он молчал, сосредоточенно глядя в окно на проплывающие мимо темные улицы, развалины и редкие огоньки. О чем он думал в эти минуты, я мог только догадываться.

Когда мы подъехали и вышли из машины, Виктор Семёнович остановился, глубоко вздохнул ночной воздух и сказал:

— Ксения Андреевна улетела в Москву. Завтра она вернется обратно. Вместе с внуком, — он помолчал. — Знаешь, Егор, я в это поверю только тогда, когда сам обниму его и возьму на руки. А пока… пока мне кажется, что это все какой-то тяжелый и одновременно светлый сон.