Парторг 6

Глава 5

Утром двадцать пятого октября мне позвонил комиссар Воронин и попросил срочно приехать к нему в управление. Голос его звучал сдержанно, но я уловил в нём какую-то особую напряжённость, которая заставила меня немедленно собраться. Из Москвы на его имя пришла телефонограмма, подписанная генералом Селивановским. Это был ответ на обращение Чуянова в центральные политорганы.

То, что один из руководителей «СМЕРШа» Наркомата обороны что-то присылает начальнику областного управления НКВД, не казалось мне удивительным. Всего несколько месяцев назад у этих ведомств было общее начальство, и во время Сталинградской битвы они делали одно большое дело, защищая город от врага и выявляя предателей в собственных рядах. Но почему именно «СМЕРШ», а не политорганы занялись этим вопросом? Эта мысль не давала мне покоя всю дорогу до управления.

«Всё-таки интересно, что Чуянов написал в своём письме в ГлавПУ», — подумал я, когда комиссар молча положил передо мной на стол текст телефонограммы, пришедшей из столицы. Бумага выглядела обыкновенно, но я понимал, какой вес она имеет. — «И почему этим занялся именно „СМЕРШ“, да ещё с такой поразительной оперативностью?»

Главное политическое управление РККА, или сокращённо ГлавПУ, ГлавПУр, получив обращение Чуянова, почему-то задействовало не Военные Советы фронтов и армий с их разветвлёнными структурами политотделов, а контрразведку Наркомата обороны. Возможно, это какие-то политические или иные игрища в самых верхах руководства страны. Знать бы какие и чем они могут обернуться. Я, похоже, невольно втягиваюсь в них, сам того не желая.

Но об этом я подумаю на досуге, а сейчас надо внимательно прочитать телефонограмму Селивановского. Она оказалась достаточно короткой, и из неё было невозможно извлечь сколько-нибудь ценной информации, окажись она случайно в руках вражеского агента. Явно профессионалы составляли этот документ.

«Органами „СМЕРШ“ НКО СССР установлено, что во время обороны Сталинграда среди защитников т. н. дома Павлова с 28 сентября по 24 ноября 1942 года находился Анатолий Николаевич Курышов, одиннадцати лет, который участвовал в отражении атак противника и выполнял разведывательные задания. В конце ноября 1942 года был ранен и контужен осколками немецкого снаряда. 24 ноября эвакуирован на левый берег Волги. Также установлено, что гвардии лейтенант Афанасьев Иван Филиппович, гвардии старший сержант Воронов Илья Васильевич, гвардии сержант Павлов Яков Федотович на фронтах борьбы с немецко-фашистскими оккупантами проявили мужество и героизм. Заместитель начальника Управления контрразведки (СМЕРШ) Наркомата обороны генерал-лейтенант Селивановский Н. Н.»

Я прочитал телефонограмму трижды, вникая в каждое слово, в каждую формулировку, и молча вернул бумагу Воронину. Комиссар аккуратно убрал её в ящик своего массивного письменного стола. В кабинете повисла какая-то странная, дурацкая тишина. Я не знал, что сказать, а Александр Иванович молчал, терпеливо ожидая моей реакции. За окном шумел октябрьский ветер, раскачивая голые ветви деревьев.

Наконец комиссар решил нарушить затянувшееся молчание. Он откинулся на спинку кресла и заговорил негромко, но веско:

— Думаю, что за этим документом последуют оргвыводы и какие-то серьёзные решения. Тем более что приближается двадцать шестая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Праздник большой, и руководство страны наверняка захочет отметить героев. Ещё раз, Георгий Васильевич, настоятельно прошу вас быть предельно осторожным в словах и действиях.

Он тряхнул седеющей головой и показал пальцем на ящик стола, в который только что положил телефонограмму:

— Думаю, что обращаться по этому поводу к товарищу Сталину вам не придётся. До свидания, товарищ Хабаров.

Комиссар, как всегда, встал из-за стола, неторопливо подошёл ко мне и протянул крепкую сильную руку. Рукопожатие было коротким, но значимым. Выходя из кабинета, я опять, как и в прошлый раз, физически ощущал, как он пристально смотрит мне вслед. Этот взгляд чувствовался между лопаток, словно прикосновение.

Уже садясь в машину, поёживаясь от пронизывающего осеннего холода, я продолжал размышлять об этом деле.

«А интересно бы прочитать, что всё-таки написал Чуянов в своём обращении в ГлавПУр?» — в этот момент меня внезапно осенило, что адресатом был, возможно, не начальник Главного политического управления РККА генерал-полковник Щербаков, а его непосредственный начальник, нарком обороны СССР товарищ Сталин. Эта догадка сразу же всё объясняла: и молниеносную скорость ответа, и задействование именно «СМЕРШа», и особую тональность разговора с Ворониным.

Поэтому я резонно решил не забивать себе голову попытками понять непостижимое сейчас и просто работать, не покладая рук и не жалея себя. На что способен один человек против механизма высшей государственной власти?

Последующие несколько дней я как никогда вертелся словно белка в колесе. Двадцати четырёх часов в сутках мне явно не хватало в моих попытках объять необъятное. Работа поглощала меня целиком, не оставляя времени даже на короткие передышки. Тем более что Маша, моя заботливая жена, поставила мне жёсткий ультиматум: отдыхать не меньше шести часов в сутки. Это было, на мой взгляд, явным перебором, и мы после долгих переговоров пришли к компромиссу: я приезжаю домой не позже полуночи и уезжаю не раньше шести утра. Это давало мне хотя бы несколько часов сна.

Я даже попытался на неё обидеться за такую настойчивость, но у меня ничего не получилось. На её сторону встала тёзка, мой ангел-хранитель тётя Маша. Она работала в нашем медпункте и у неё был железобетонный аргумент: контроль моего веса. Она регулярно взвешивала меня и вела записи. Я за неделю потерял пять килограммов, и откровенно говоря, предпочитал не смотреть на себя в зеркало. То, что я худею буквально не по дням, а по часам, я ощущал и сам: одежда вдруг резко стала просторной.

Но по-другому работать не получалось. Надо было обязательно выполнить план Гольдмана, о котором кроме нас двоих знал ещё только один человек: начальник лаборатории панельного завода Савельев Пётр Фёдорович. Это был наш секрет, наша общая цель, ради которой мы не жалели себя.

Для тысяч сталинградцев выполнение плана Гольдмана, а именно к первому ноября выйти на стабильный показатель выпуска двадцати домокомплектов в месяц, имело огромное, жизненно важное значение. Это означало прекращение штурмовщины и возвращение к нормальному восьмичасовому рабочему дню с регулярными выходными. Люди смогут наконец выспаться, восстановить силы, увидеть свои семьи.

Конечно, останутся почти ежедневные добровольные часы работы в черкасовских бригадах, сверхурочные при производственной необходимости и форс-мажорах. Но одно дело, когда у тебя фиксированная восьмичасовая продолжительность рабочего дня с одним выходным почти каждую неделю, и совсем другое, когда твой рабочий день растягивается на десять или двенадцать часов без всяких выходных недель напролёт.

У наших рабочих и инженеров почти у всех дефицит веса, лица осунувшиеся, с тёмными кругами под глазами. Некоторых уже буквально шатает чуть ли не от любого порыва ветра. Всем без исключения требуется отдых, нормальное питание и хотя бы несколько дней без этого изматывающего напряжения. Я обязан сделать всё зависящее от меня, чтобы нечеловеческое напряжение последних месяцев увенчалось большой трудовой победой.

У меня, конечно, кроме дел на панельном заводе есть и другая огромная забота: как продвигается строительство на опытной станции и вообще каково там положение. Но ни времени, ни сил объять ещё и это просто нет. Человеческие возможности имеют свой предел.

Поэтому в данном вопросе я целиком полагаюсь на Андрея. Он ещё ни разу не подводил и, надеюсь, не подведёт, несмотря на свою молодость. Парень он толковый, ответственный, и я доверяю ему как самому себе.

Хотя, положа руку на сердце, я не понимаю, чем реально могу помочь на опытной станции. Там сейчас правят бал американские специалисты со своим опытом и технологиями, а наши товарищи должны на ходу учиться у них, чтобы превзойти экономические показатели ранчо мистера Эванса как можно раньше. Это вопрос национальной гордости, практической необходимости и возможно даже физического выживания некоторых товарищей.

Несколько дней пролетели как один миг, сливаясь в бесконечную череду различных мероприятий. И в какой-то момент мне стало понятно, что мы скорее всего справимся и амбициозный план Ильи Борисовича будет успешно выполнен. Ближе к полудню двадцать девятого октября на склад готовой продукции вывезли первые готовые плиты двадцатого домокомплекта, и теперь помешать успеху могло только какое-нибудь чрезвычайное происшествие или жесточайший форс-мажор.

Мы с Гольдманом стояли в стороне и наблюдали, как два молодых лаборанта под руководством Савельева заканчивают своё священнодействие над плитами, проверяя качество готовой продукции. Пётр Фёдорович что-то негромко говорил своим помощникам, они внимательно слушали, делали какие-то пометки в журналах. Вот они отошли в сторону, и Савельев поднял руку, давая команду крановщику начинать погрузку.

Гольдман повернулся ко мне. Глаза у него были какие-то шальные, горящие внутренним огнём. Обычно такие бывают у человека, хорошо принявшего на грудь, но Илья Борисович был абсолютно трезв. Это было опьянение успехом, радость победы.

— Честно тебе, Георгий Васильевич, скажу, — произнёс он хрипловатым от волнения голосом, — сам до последнего не верил, что такое получится.

Он как-то странно посмотрел на меня, словно решаясь на что-то важное, и вдруг торопливо перекрестился.

У меня непроизвольно начал открываться рот от изумления. Конечно, первая религиозная «оттепель», начавшаяся в сентябре сорок третьего года, в корне изменила многое в отношениях церкви и государства. Сталин принял русских иерархов, разрешил избрать патриарха, открылись некоторые храмы. В Сталинграде, конечно, действующих храмов не было, только их обгорелые, расстрелянные развалины. Более-менее уцелела только коробка церкви на Дар-Горе, Казанской церкви, но там службы не велись.

Я хорошо знал, что полуживая сталинградская епархия с тридцать седьмого года не имела своего предстоятеля, все архиереи были репрессированы. Только этим летом попечение о ней было возложено на архиепископа Саратовского Григория, который вёл переговоры с Чуяновым о возрождении приходов в нашей области. Я от этого процесса держался подальше, так как знал из тех знаний, что оказались в моей голове, что за «оттепелью» последуют новые гонения. Хотя, конечно, возможен вариант, что моя деятельность пустит эту реальность по другим рельсам. Но пока всё мало отличалось от известной мне истории.

Так что я, несмотря на свои нынешние убеждения, решил не проявлять своё истинное отношение к церкви на людях. Это могло помешать карьере, которую я хотел сделать на благо страны. Конечно, никакого участия в антирелигиозных акциях я принимать не собирался, только нейтралитет.

Поэтому жест Гольдмана меня очень удивил. Надо же, вот тебе и убеждённый коммунист, и партиец со стажем.

Илья Борисович бросил на меня косой, чуть настороженный взгляд, оценивая мою реакцию, и неожиданно обнял за плечи с отеческой теплотой:

— Тощий ты, брат Георгий, стал, — озабоченно проговорил он, ощупывая мои выступающие лопатки. — Одна кожа да кости остались. За два дня должен килограмма два прибавить самое малое, а то и больше. Андрей вчера сказал, что ему лётчики привезли очередную посылку от дедов. Он должен тебе вечерком сала привезти, так что налегай, не стесняйся.

Гольдман удивлённо вскинул брови и развёл руками в искреннем недоумении:

— Вот не представляю, как его деды умудряются в такое время свиней выращивать? Ладно, свиноматка, это понятно. Но ведь её же кормить надо, и выводок тоже. Откуда корма берут?

— Я у него спрашивал, — мне это тоже было удивительно, и я как-то расспросил Андрея, как это возможно в условиях военного времени. — Они живут в какой-то глухой деревне, пятью усадьбами всего, и все держат свиней, которых сдают в заготконтору. Кормят преимущественно дарами леса и тыквами, которых выращивают огромное количество на своих огородах.

— Всё равно удивительно, как у них всё подчистую не выгребли, — недоверчиво покачал головой Гольдман. — Обычно-то у крестьян всё до последнего зёрнышка забирают.

— А разведение свиней там побочное занятие, — пояснил я. — Основное Андрей мне не рассказал, думаю, болтать об этом нельзя. У всех мужиков там бронь от призыва. Возможно, просто золотишко моют или ещё что-то нужное добывают в горах и лесах. Богатства там, наверное, неисчерпаемые, Урал всё-таки. У них только двое молодых ушли добровольцами на фронт. В тридцатые годы, правда, молодёжь уходила искать лучшей доли, и его батя в том числе.

— Непонятно, а почему они сало на масло не меняли? — удивился Гольдман. Он знал, что я периодически отсылаю своё офицерское масло сестре Андрея, которая жила в эвакуации.

— Не знаю точно. Возможно, в тех краях они просто в таком дефиците, что физически обменять не на что.

— Ну это всё наши догадки и предположения, — Гольдман махнул рукой, отгоняя несущественные мысли. — Тем более что Андрей своих родных сюда привёз, и девчонку, Ксения Андреевна сразу же в областную больницу положила. Слушай, а как тебе в голову эта идея с обменом продуктами пришла?

Илья Борисович на секунду замолчал, словно собираясь с мыслями, потом продолжил:

— Я тут как-то случайно услышал обрывок разговора двух бывших из спецконтингента. Не знаю, о чём они говорили до этого, я расслышал только конец их беседы.

Гольдман замолчал и, наклонив голову набок, бросил на меня короткий испытующий взгляд, словно оценивая степень моего внимания к его словам.

— Так вот, один из них говорит другому… — Илья Борисович понизил голос, хотя поблизости никого не было. — «А почему ты думаешь, народ отсюда не бежит? Работа у этого Хабарова каторжная, хуже не придумаешь. Он, конечно, сам пашет покруче многих, с утра до ночи, но и требует от людей такой работы, что никакие лагеря не сравнятся. Уж я-то знаю, бывал там, насмотрелся. Да только думаю, нигде сейчас в России такой жратвы не найдёшь, как здесь, да и отношения к людям такого человеческого. Смотри, как детишек тут холят и лелеют, и НКВД в его дела носа не суёт. Уважуха мужику, одно слово». Вот так он и сказал, дословно почти.

Гольдман выдержал паузу и добавил:

— Думаю, это мнение народа, так что цени, Георгий Васильевич. Я тебе сначала не хотел говорить, думал, зачем хвалить в глаза, а потом решил: нет, расскажу. Ты должен знать, как люди к тебе относятся.

От слов Гольдмана у меня спазмом перехватило горло. Вот уж совершенно не ожидал услышать такое, тем более от людей, прошедших через лагеря.

— Спасибо, Илья Борисович, за откровенность, — я с трудом справился со своими эмоциями, голос мой предательски дрогнул. — Очень тронут.

Мы с Гольдманом направились к Савельеву, который наконец освободился от дел с погрузкой и стоял, ожидая нас, широко и радостно улыбаясь. Его обычно серьёзное, сосредоточенное лицо сейчас светилось неподдельным счастьем.

— Георгий Васильевич, в Москву докладывать будешь? — сразу же, без предисловий, спросил он, едва мы подошли.

— А как я не доложу? — вопросом на вопрос ответил я. — Докладываем два раза в сутки, как положено. Всё по регламенту. А теперь хватит торжествовать и почивать на лаврах. Пошли в контору, ещё раз все чертежи надо внимательно просмотреть. На носу начало монтажа оборудования в новом цеху, и ошибок быть не должно.

Часа три мы втроём просидели над чертежами, тщательно проверяя каждую линию, каждый размер. Допускать ошибки очень не хотелось, да и непростительно это было бы. Всё-таки уже накопился немалый опыт, и мы обязаны использовать его на полную. Никаких ошибок мы не нашли, все расчёты сходились, все допуски были выдержаны. Довольный результатами дня, я попрощался с товарищами и поехал в горком, где собирался пообщаться с товарищем Андреевым, а потом наконец домой, к Маше.

В горком я возвращался в таком приподнятом настроении, что почти сразу же вспомнился тёплый вечер нашего бракосочетания, счастливые лица гостей, Машины сияющие глаза. Ещё бы не радоваться: на субботу тридцатого и воскресенье тридцать первого октября мне предоставили двухсуточный отпуск. Это была неслыханная роскошь по нынешним временам. Завтра у нас с Машей необыкновенный день, мы проведём его дома, вдвоём, никуда не торопясь. Вера Александровна, тёща моя, будет на работе в школе, а квартиранты наши окажутся на совместном суточном дежурстве. Полное уединение.

Это моё приподнятое настроение даже не испортил серьёзный разговор с Виктором Семёновичем и новости, услышанные от него. Вернее, одна главная новость.

Я, как всегда, поздоровался первым, едва переступив порог кабинета, и сразу же обратил внимание на его озадаченный, чуть растерянный вид. Обычно невозмутимый второй секретарь горкома выглядел встревоженным. Он ответил на моё приветствие и, показав на стул, негромко сказал:

— Проходи, Егор, и садись поудобнее. Разговор будет серьёзный.

Когда я быстро сел на стул, он молча протянул мне текст пришедшей из Москвы телефонограммы.

Телефонограмма была достаточно лаконичной, но чрезвычайно содержательной. В течение двух недель мы должны будем представить полный комплект документов для строительства первого в стране завода панельного домостроения, который должен будет начать массовое производство домокомплектов.

К первому ноября к нам на месяц приезжают товарищи из Изюма, города в Харьковской области, который выбран для строительства первого домостроительного комбината. Это было достаточно неожиданно, я полагал, что первым на очереди будет Урал с его промышленной базой.

Но это было не всё. Москва срочно направляла нам полтора десятка квалифицированных специалистов, которые будут заниматься составлением проектной документации для этого комбината и тех предприятий, что начнут возводиться в других регионах страны. Урал оказался вторым на очереди. Часть этих товарищей должны будет усилить наших архитекторов, которым поставлена задача к первому апреля сорок четвёртого года разработать генеральный план восстановления города.

Да, жёстко взялись, ничего не скажешь. Сроки сжатые, задачи масштабные. Непонятно было только, почему так, ведь в истории, известной Сергею Михайловичу, чьи воспоминания жили теперь в моей голове, всё было совсем не так. План восстановления Сталинграда начали разрабатывать только после окончания войны, в сорок пятом году.

Я внимательно прочитал телефонограмму до последней строчки и вернул её Виктору Семёновичу. Он взял документ и нажал кнопку вызова секретаря. Когда та появилась в дверях, он коротко распорядился:

— Распечатайте в четырёх экземплярах: Чуянову, мне, в строительный отдел…

Андреев показал рукой на меня:

— … и Гольдману лично.

Секретарь кивнула и бесшумно вышла, прикрыв за собой тяжёлую дверь. Подождав, когда мы опять останемся одни, Виктор Семёнович повернулся ко мне и спросил:

— Как дела у Ильи Борисовича на производстве?

— На мой взгляд, отлично, — ответил я с нескрываемым удовлетворением. — Самое позднее завтра к полудню закончим с двадцатым домокомплектом, потом на полтора дня завод встанет на профилактику и текущий ремонт. Работать будут одни ремонтники и частично лаборатория, а первого ноября в восемь ноль-ноль возобновится нормальная работа. Спокойно, ритмично, всё в плановом порядке. В Москву можно смело доложить, что на полгода раньше срока выполнено плановое задание по расширению опытного производства.

— Отлично, молодцы! — Виктор Семёнович довольно потёр ладони, его лицо просветлело. — Такого успеха, я думаю, никто не ожидал. Это большая победа. Ты поручение Гинзбурга составить списки отличившихся работников выполнил?

— Да, составил и отправил по инстанциям. У вас они, вообще-то, тоже должны быть, в копии.

— Ты знаешь, у меня такой ворох непросмотренных бумаг накопился, что оторопь берёт, — признался Андреев с тяжёлым вздохом. — Представь, не дай Бог, прогляжу что-нибудь важное. Тогда хоть пулю в лоб пускай.

«Не дай Бог», — про себя ухмыльнулся я. Раньше такие выражения не позволялись, можно было по шапке получить за религиозный уклон. Да, война многое изменила в людях и в стране.

Но вслух я сказал совершенно другое:

— Давайте я попрошу помочь с разбором документов Зою Николаевну Кошелеву, Тосю и Веру Афанасьевну. Все необходимые допуски по работе с документами у них имеются. Втроём они быстро всё разгребут и приведут в порядок. Вера Афанасьевна может прямо сейчас приступить к работе, она у себя.

— Спасибо, Егор, — голос Виктора Семёновича дрогнул от благодарности. — Мне почему-то такой простой вариант в голову не приходил. Закрутился совсем.

Он показал на телефонный аппарат:

— Звони, договаривайся.

Сначала звонок в отдел. Вера Афанасьевна, естественно, была на месте. Ритмичное стрекотание её печатной машинки было слышно ещё когда я проходил мимо, направляясь в кабинет второго секретаря горкома.

— Здравствуйте, Хабаров, — представился я в трубку. — Вера Афанасьевна, вы сейчас печатаете что-либо срочное?

— Здравствуйте, Георгий Васильевич, — отозвалась она своим спокойным, деловитым голосом. — Сейчас я привожу в порядок архивы отдела, разбираю старые документы. В этом нет никакой срочности, просто надо это делать регулярно.

— Отлично. Подойдите, пожалуйста, в кабинет Виктора Семёновича. Его секретарю надо срочно помочь разобрать накопившуюся поступившую корреспонденцию.

— Хорошо, уже иду.

Неожиданно Вера Афанасьевна немного задержалась, и причина этого стала понятна почти сразу. Зайдя в кабинет, она с порога уверенно вынесла свой вердикт:

— Здравствуйте, товарищи. Я уже успела мельком посмотреть на залежи документов. Ничего страшного там нет, всё разрешимо. Если будет ещё один помощник, то разберёмся со всем ещё сегодня.

— Не сомневаюсь в ваших организаторских способностях, Вера Афанасьевна, — я с трудом сдержал почему-то подступивший смех. — Вы Зою Николаевну Кошелеву знаете?

— Конечно знаю, она будет идеальный вариант. Мы с ней как-то вместе работали, справимся часа за три-четыре, не больше. Только разрешите, я ей сама позвоню.

— Пожалуйста, — озадаченный такой просьбой, ответил я. Надо же, тут какие-то тайны мадридского двора, свои женские секреты.

Вера Афанасьевна вышла звонить, и какое-то время Виктор Семёнович молча смотрел ей вслед, о чём-то размышляя. Потом он повернулся ко мне и задумчиво произнёс:

— Ты, Георгий Васильевич, ещё очень молод годами. Но как тебе удаётся людей на трудовые подвиги поднимать? Откуда это в тебе? Ещё один из твоих талантов… Сразу же вспоминаю революцию и Гражданскую войну, когда вот так же молодые командиры вели за собой людей. Тебе главное помнить всегда предупреждение Владимира Ильича Ленина о головокружении от успехов. Это опасная болезнь.

Воспоминания о прожитом бывают разными. На лице товарища Андреева промелькнула тень печали, и на высоком лбу пролегла глубокая морщина. Видно, далеко не все его воспоминания были светлыми.

— Ещё раз спасибо тебе за помощь. Езжай домой, отдыхай, ты заслужил, — он вдруг весело рассмеялся, отгоняя невесёлые мысли. — Ты не представляешь, как меня сегодня утром тётя Маша стыдила за то, что я тебя загонял. Она к тебе как к родному сыну относится, за тебя горой стоит. Ты уж, по-сыновьему так сказать, придумай, как её саму отправить немного отдохнуть. У меня такое впечатление, что она наш медпункт вообще никогда не покидает, днюет и ночует там. Маше своей привет от меня передавай. Всё, иди.

Уходя из горкома, я по привычке зашёл в свой отдел. И как всегда там было пусто, все сотрудники находились на своих подшефных объектах.

«Интересно, — подумал я, окидывая взглядом пустые рабочие столы, — когда удастся собрать всех вместе?»

Я дважды пытался это сделать, организовать общее собрание, но быстро понял, что делать этого сейчас не надо. У людей и так нет ни одной свободной минуты. Во многом именно благодаря их самоотверженной работе у нас всё ладится, и успешно функционируют все участки и направления. Вот когда начнём уходить от режима штурмовщины, тогда и проведём полноценное собрание отдела и наконец-то ближе познакомимся друг с другом.

Домой я вернулся необыкновенно рано, без чего-то семь вечера. Из горкома я, конечно, заехал ещё в трест, проверить текущие дела. Ничего срочного и требующего немедленного внимания там не оказалось, и можно было с чистой совестью воспользоваться первым за много месяцев отпуском. Пусть всего два дня, и по сути обычные, в представлениях двадцать первого века, выходные. Но для меня это был настоящий отдых, драгоценный подарок.

Пока я работал на панельном заводе, мой верный помощник Михаил по моему поручению купил на рынке свежее мясо и овощей. И Маша со своей мамой к моменту моего возвращения были уже заняты сервировкой праздничного стола. В доме вкусно пахло домашней стряпнёй, и этот запах показался мне райским после заводской гари и пыли. Особенно ни с чем не сравнимый запах самолепных пельменей с фаршем из трех видов мяса.

Они решили повторить меню нашего свадебного ужина с небольшим, но важным дополнением: тарелочкой тонко нарезанного ароматного сала, которое нам в подарок привёз Андрей. Он со своей дамой сердца Женей Светловой должны были подойти немного позже. У них, по-моему, всё очень серьёзно. По крайней мере у моего товарища точно: он даже, мне кажется, перестаёт дышать при одном упоминании имени своей «королевы», как он её называл.

Андрей фактически за меня сейчас тянул всю рутинную работу отдела и двое последних суток сидел до полуночи, готовясь к визиту к нам. И это помимо работы на опытной.

В нашем доме была роскошь по нынешним временам: настоящая ванная комната со всеми положенными атрибутами и горячая вода в любое время. Машин покойный отец был редкостным умельцем, мастером на все руки, и титан для нагрева воды сделал собственными руками. Где он умудрился найти подходящий листовой металл в нужном количестве, оставалось огромной загадкой, но факт есть факт: в доме была горячая вода.

Титан казался огромным, почти на сто пятьдесят литров. Этого сейчас нам хватало с избытком. Пока я раздевался в прихожей, Маша уже быстро начала набирать мне горячую ванну. Пены для ванны ещё и в помине не существовало, но было хорошее туалетное мыло, и из него без особого труда, при определенном навыке, можно было её получить.

Маша стала помогать мне принять ванну, и я неожиданно осознал, что так устал за эти недели, что еле держусь на ногах. Хотя правильнее сказать: на одной ноге. Я хотел было начать мыться самостоятельно, но она мягко, но настойчиво взяла у меня из рук мыло:

— Нет, ты просто сиди или лежи в ванне и наслаждайся горячей водой, — сказала она ласково. — Я всё сделаю сама. Не спорь.

Честно говоря, мне это было очень непривычно и даже как-то неловко. В прошедшей до попадания жизни Георгия Хабарова опыта близких отношений с противоположным полом не было вообще, тем более таких, когда вы действительно становитесь двумя половинами одного целого. Сергей Михайлович, чью память я унаследовал, женился по любви, но и у него в отношениях с женой не было такой доверительности и близости, которые уже сложились у нас с Машей за эти короткие недели.

Поэтому я послушно погрузился в горячую воду и закрыл глаза, испытывая блаженство от нежных Машиных рук, когда она начала осторожно мыть моё измученное работой тело.

— Гошенька, мой родной, — прошептала она с болью в голосе, — как же ты за эти дни похудел. Одни рёбра торчат.

Не знаю почему, но у меня вдруг резко заболели места моих старых фронтовых ранений. И больше всего не культя ноги, к которой я уже привык, а след от немецкого осколка, когда-то распоровшего справа боковую поверхность грудной клетки и зацепившего ещё и плечо. Внешне эти шрамы выглядели довольно страшно, грубые рубцы тянулись уродливыми красноватыми полосами по коже. Но мне тогда крупно повезло. Осколок ювелирно прошёлся по моим мышцам, почти их не повредив, и самое главное, не вскрыл мне грудную клетку.

Крови тогда было много, и бинтов на меня извели преизрядное количество, санинструкторы только головами качали. А вот зажило всё удивительно быстро. Я даже отлежался в дивизионном медсанбате всего за несколько дней. Единственное, что было неприятно: остались почему-то уродливые рубцы, которые так и не разгладились.

Вот они у меня сейчас резко и заболели, просто загорелись огнём и начали пульсировать, словно сердце билось прямо там, под кожей. Маша каким-то образом это почувствовала и осторожно накрыла своей тёплой ладонью пульсацию на моей груди. Я тут же прижал её своей раненой рукой. Огонь сразу начал затухать, и в один миг прекратилась мучительная пульсация. Словно её прикосновение обладало целительной силой.

Позже я сидел за накрытым столом и наслаждался семейным теплом и уютом, великолепно приготовленным ужином и неспешным общением со своей пока ещё немногочисленной семьёй. Разговор шёл ни о чём серьёзном, о мелочах повседневной жизни, и мне совсем не хотелось его направлять в какое-то деловое русло. Как это оказывается здорово, когда ты можешь хотя бы на несколько часов отпустить все свои заботы и просто быть счастливым.