По орбите

Виток 7

Орбита мчится на север. Когда они приближаются к Центральной Америке, сумеречная зона, она же терминатор, проносится под ними, волоча за собой утро. Солнце восходит в седьмой раз за этот день, быстро и безошибочно, свет достигает их раньше, чем дотягивается до Земли, и превращает корабль в горящую пулю.

Если ты побывала в открытом космосе хотя бы раз, думает Нелл, для тебя вид из иллюминатора уже не будет прежним. Это все равно что смотреть сквозь прутья решетки на зверя, вместе с которым ты когда-то бегала наперегонки. На зверя, который мог бы сожрать тебя, но предпочел подпустить к себе, позволил тебе ощутить пульсацию своей неповторимой дикости.

Выйдя в открытый космос на прошлой неделе, поначалу Нелл почувствовала, что падает. На мгновение она замерла от страха. Когда люк открывается, ты выходишь из шлюзовой камеры в космос, вырываешься на свободу и отцепляешься, видишь только два объекта — космическую станцию и Землю. Тебе командуют: не смотри вниз, думай о задаче, сосредоточивайся на руках, пока не адаптируешься. Она посмотрела вниз — не могла не посмотреть. Под ней на высокой скорости кувыркалась Земля. Ошеломительная нагая Земля. Отсюда она не выглядела твердым телом, ее поверхность была текучей, мерцающей. Нелл перевела взгляд на руки, такие огромные и призрачно-белые в этих перчатках, и увидела Пьетро. Тот скользил в кромешной тьме рядом с Нелл, спектрометр, который они должны были установить, парил возле него, и Пьетро напомнил Нелл птицу, нежданно-негаданно выпущенную из клетки на волю.

Ты проверяешь фалы; ты перемещаешься вокруг корабля, держась за поручни; ты обязана следить за оборудованием, которое сюда принесла, — за комплектом батарей, прикрепленных к скафандру, за антенной, блоком или сменной панелью; ты не должна путаться в фалах, но в скафандре центр тяжести смещается и тебе трудно контролировать свои действия. Ты вспоминаешь о водных тренировках и о том, как хорошо держит стоячая вода в бассейне. В отличие от нее космос свиреп, он стремится (пусть и без всякого дурного умысла, а лишь из пустого безразличия) выбить тебя из равновесия и уничтожить, и тут ты вновь осознаешь, что с ним не нужно бороться — к нему нужно приспосабливаться. Под таким углом зрения выход в открытый космос становится похож на серфинг, и ты уже внимательнее смотришь вниз, точно желая удостовериться, что Земля и ее моря — не сон и не мираж, и вот она опять синеет вдали, под облаками; по сравнению с траверсами корабля, вокруг которого ты плывешь, она кажется невероятно мягкой. Этот вид совершенно не пугает тебя, напротив, от его великолепия твой разум взрывается. Привязи раскачиваются, ноги болтаются, скафандр больно натирает локти, ты цепляешься за поручни, взбираясь по траверсам. Слева на некотором отдалении вращается по своей орбите спутник связи.

Она провела снаружи несколько часов — почти семь, как ей сказали. Понятие времени в открытом космосе утрачивается. Ты устанавливаешь или ремонтируешь то, что тебе поручено установить или отремонтировать; фотографируешь люки, внешние научные приборы, собираешь мусор, прихватываешь пару-тройку из десятков тысяч обломков сброшенных или взорвавшихся спутников, ступеней ракет-носителей и кораблей; куда бы человечество ни направлялось, непременно оставляет после себя разрушения — возможно, природа всякой жизни заключается именно в этом. Подкрадываются сумерки, и Земля превращается в ковер из лазурных, лиловых и зеленых пятен; ты поднимаешь козырек светофильтра и зажигаешь фонари; во тьме вспыхивают звезды, внизу тянется сверкающая драгоценными камнями Азия, а ты работаешь в своем световом конусе, пока за спиной снова не взойдет солнце и не пустит блики по глади океана, только какого именно — тебе сейчас не определить. Дневной свет проливается синевой на заснеженные ландшафты, возникающие в поле зрения, и на черном фоне космоса край Земли переливается легким мальвовым оттенком, заставляющим живот сжиматься от болезненного восторга. Под тобой расстилается пустыня — вероятно, Гоби, в то время как операторы с Земли дают успокаивающие указания, а твой коллега листает инструкцию, прикрепленную к рукаву его скафандра; через козырек ты видишь его черты, этот спокойный овал человеческого лица в бескрайней безымянности окружающего пространства. Солнечные батареи напитываются светом, но вот сумерки возвращаются, и силуэт коллеги на фоне заката чернеет. Ночь выползает из-под Земли и поглощает ее.

Нелл видела сны о полетах, будучи ребенком, а затем и подростком. Остальные пятеро тоже, каждый из них. Что бы они ни смотрели, сны-вспышки о стремительном движении вверх или длинные и медленные видения о разведывательных экспедициях, — в любом случае это были сны об освобождении и о свободе. Полеты, которые они совершали или продолжают совершать во сне, являются для них ближайшей аналогией с перемещением в космосе; сновидения исполнены той же невесомой легкости и того же ощущения чуда, ведь тяжелое бескрылое тело неспособно парить, тем более столь плавно и мягко, однако именно это они сейчас делают здесь, причем так естественно, словно летать — их врожденное свойство. Поверить в подобное сложно. Но еще сложнее поверить в кое-что другое. Сложно поверить, насколько черен космос вокруг сияющей Земли, которая поглощает весь свет, — а еще сложнее поверить в существование чего-либо помимо этой черноты, которая живет, дышит и манит. Если Нелл и боялась небытия, то, оказываясь в нем, черпала из него необъяснимое утешение; если она чего-то и жаждала, так это возможности растянуть фал на несколько тысяч миль и погрузиться в небытие на максимальную глубину.

Воюя с пистолетной рукояткой какого-нибудь инструмента, усилителем крутящего момента и старыми заевшими болтами, для раскручивания которых тебе так недостает силы тяжести, ты бросаешь взгляд на свое парящее на тросе тело, и там, внизу, в двухстах пятидесяти милях под ногами, тоже парит сверкающий шар; он напоминает галлюцинацию, творение света, нечто неосязаемое, неземное — пожалуй, вот наиболее точное слово для его описания. Этот шар просто не может быть реальным. Забудь все, что знаешь. Ты оглядываешься на обширную космическую станцию и ощущаешь, что сейчас твой дом — это она, а не Земля. Внутри корабля еще четыре человека. Но здесь, снаружи, забудь все, что знаешь. Сердца Нелл и Пьетро — единственные, которые бьются в космосе между земной атмосферой и невообразимыми далями за пределами Солнечной системы. Их бьющиеся сердца мирно спешат сквозь космические просторы, никогда не оказываясь дважды в одном и том же месте. Никогда больше не возвращаясь в одно и то же место.

Когда выходы в открытый космос завершались и члены экипажа вшестером обсуждали их проведение, каждый упоминал о дежавю — они знали, что уже бывали там прежде. Роман однажды предположил, что, возможно, это знание объяснялось неисследованными воспоминаниями о пребывании в утробе матери. Паря в космосе, я ощущал именно это, сказал он. Я чувствовал себя так, словно еще не родился.

Вот Куба, розовеющая в лучах восхода.

Океан всей поверхностью отражает солнечный свет. Бирюзовые отмели Карибского моря и горизонт похожи на Саргассово море.

Вот бы оказаться там, думает Нелл, и так, чтобы между тобой и всем этим не было ни стекла, ни металла. Только скафандр со специальным костюмом, наполненным охлаждающей жидкостью для защиты от солнечного тепла. Только скафандр, кусок веревки и твоя малозначащая жизнь.

Только твои ноги, барахтающиеся над континентом. Левая закрывает Францию, правая — Германию. Рука в перчатке заслоняет Западный Китай.

Первое время в космосе их особенно привлекают ночные панорамы — великолепные инкрустации городских огней и ослепительные поверхности рукотворных объектов. Ночь с ее плотно вышитыми гобеленами населенных пунктов придает Земле некую решимость, бойкость и четкость. Почти каждая миля береговой линии Европы обитаема, контур всего континента очерчен с поразительной точностью, созвездия городов соединены золотыми нитями дорог. Эти же нити тянутся над Альпами, как правило, серо-голубыми от снегопадов.

Когда за иллюминаторами ночь, их взгляды невольно ищут родные края — вот Сиэтл, Осака, Лондон, Болонья, Санкт-Петербург, а вон там Москва — Москва, огромное световое пятно, будто Полярная звезда посреди пронзительно ясного неба. Дух захватывает, насколько наэлектризована ночь. Насколько широко распространена жизнь. Насколько отчетливо говорит планета, обращаясь к окружающей ее бездне: тут кое-что есть, тут кое-кто есть. И насколько при всем этом преобладает ощущение дружелюбия и мира, ведь даже ночью на Земле существует лишь одна рукотворная граница — длинная цепочка огней между Пакистаном и Индией. Больше цивилизации нечего сказать по вопросу разделения, тем более что с наступлением дня и эта граница исчезает.

Вскоре отношение меняется. Проведя примерно неделю в благоговении перед видами ночных городов, члены экипажа ощущают, как их чувства начинают расширяться и углубляться, и постепенно проникаются большей любовью к Земле при свете дня. Безлюдная простота континентов и морей. Кажется, будто планета дышит, является самостоятельным живым существом. Идеальность мира, его равнодушное вращение в равнодушном пространстве, превосходящее всякие слова. Черная дыра Тихого океана, превращающаяся в золотую равнину, или Французская Полинезия, рассеянная внизу, острова — образцы клеток, атоллы — опаловые ромбы; веретено Центральной Америки, которое теперь скользит под ними, открывая вид на Багамские острова, Флориду и дугу дымящихся вулканов на Карибской плите. Узбекистан посреди охристо-коричневых просторов, заснеженная горная красота Кыргызстана. Невообразимые переходы синих тонов чистого и искрящегося Индийского океана. Абрикосовая пустыня Такла-Макан, заштрихованная тонкими руслами рек, то сближающихся, то снова разбегающихся в стороны. Диагональный путь галактики как приглашение в светобоязненную пустоту.

Тут-то и возникают несоответствия. Во время обучения их предупреждали о проблеме диссонанса. Им объясняли, что они будут ощущать, раз за разом взирая на эту бесшовную Землю. Вы увидите ее полноту, говорили им, увидите отсутствие границ, кроме тех, что отделяют сушу от моря. Не различите ни одной страны, в иллюминаторах будет виднеться лишь единый крутящийся глобус, который понятия не имеет ни о каком разделении, не говоря уже о войнах. И вас охватят противоречивые эмоции. Радостное возбуждение, напряжение, воодушевление, печаль, нежность, гнев, надежда, отчаяние. Сами знаете, войны бесчисленны, а во имя сохранения границ люди убивают и умирают. Возможно, сверху вы увидите на поверхности Земли крошечный выступ, напоминающий горный хребет, или прожилку, в которой угадывается полноводная река, но не более того. При взгляде сверху не видно ни стен, ни барьеров — нет народов, нет войн, нет коррупции и нет особых поводов для страха.

Вскоре у каждого из них возникает желание. Желание — нет, истовая потребность — защитить эту огромную и в то же время крохотную Землю. Это творение чудесной и фантастической красоты. То, что за неимением лучших вариантов безошибочно воспринимается ими как дом. Место без границ, парящая драгоценность, столь ослепительно яркая. Неужели люди не могут жить в согласии друг с другом? В гармонии с Землей? И это не робкий вопрос, а настойчивый призыв задуматься и что-то предпринять. Неужели мы не способны перестать тиранить, разрушать, грабить и растрачивать то единственное, от чего зависит вся наша жизнь? Разумеется, они в курсе новостей, они знают историю; то, что они испытывают эту надежду, не превращает их в наивных дурачков. Что же им делать? Как поступить? И есть ли польза от слов? Они — люди, которым открылась Божественная точка зрения, и в этом заключается одновременно и благословение, и проклятие.

Кажется, за новостями лучше не следить — на душе спокойнее будет. Кто-то их читает, кто-то нет, но если воздерживаешься от этого, жить становится проще. Когда они наблюдают за планетой, им сложно различить место, где разыгрывается политическая пантомима из новостной ленты, и эта пантомима воспринимается ими как оскорбление величественной сцены, на которой ее показывают, как нападки на кого-то бессловесного и кроткого либо как нечто совершенно не заслуживающее внимания. Послушав новости, они, бывает, сразу ощущают усталость или нетерпение. Репортажи и сообщения — сплошная мешанина обвинений, приправленных страхом, гневом, клеветой, скандалами, — передаются на некоем языке, который одновременно слишком прост, слишком сложен и кажется околесицей в сравнении с единственной в своем роде, четкой и звонкой нотой, издаваемой парящей планетой, которую они видят каждое утро после пробуждения. Мир отряхивает все это с себя с каждым оборотом. Если они вообще включают радио, чаще всего слушают музыку, юмористические программы, спортивные трансляции, аудиоспектакли — словом, то, что в одну секунду имеет значение, а в следующую уже нет, то, где люди приходят, уходят и не оставляют после себя следов. Со временем и эти передачи они включают все реже и реже.

Но однажды настает день, когда в их сознании совершается некий сдвиг. Настает день, когда они смотрят на Землю и постигают правду. Вот бы политика на самом деле была всего лишь пантомимой. Просто фарсом, бездушной, а порой и безумной пьесой, герои которой большей частью оказались там, где сейчас находятся, не благодаря своим революционным идеям, проницательности или мудрости, а лишь потому, что в своем стремлении к власти проявили себя более громкоголосыми, хвастливыми и беспринципными, чем другие. Если бы на этом история и закончилась, все было бы не так уж плохо. Однако они осознают, что политика — не пантомима, ну или, по крайней мере, не только пантомима. Политика — это сила, настолько мощная, что именно она сформировала каждый объект на той Земле, которую они считали неуязвимой перед любыми действиями человека.

Каждое кружащееся красное или неоновое цветение водорослей в загрязненной, нагревающейся и опустошенной Атлантике в значительной степени порождено политикой и людским выбором. Каждый отступающий или уже отступивший ледник, каждый гранитный отрог каждой горы, впервые оставшийся без снежного покрова, который не таял никогда прежде, каждый сгоревший или горящий лес или куст, каждый уменьшающийся ледяной щит, каждый пылающий разлив нефти. Мексиканское водохранилище Вальсекильо, которое утратило прежний цвет из-за вторжения водяных гиацинтов, питающихся неочищенными сточными водами. Потерявшие форму и вышедшие из берегов реки в Судане, Пакистане, Бангладеш или Северной Дакоте. Розовеющая земля на месте испарившихся озер, коричневые пятна скотоводческих ранчо в Гран-Чако, где когда-то рос тропический лес, расширяющаяся зелено-синяя геометрия прудов-испарителей, где из соли добывается литий. Перегородчатые розовые оттенки тунисских солончаков, смещающийся контур береговой линии, где море кропотливо завоевывается метр за метром и превращается в сушу, на которой можно будет селить новых и новых людей, или, наоборот, смещающийся контур береговой линии, где суша метр за метром завоевывается морем, которому нет дела до того, что людей на Земле становится все больше и им нужно где-то селиться. Исчезающий мангровый лес в Мумбаи или сотни акров теплиц, из-за которых вся южная оконечность Испании отражает солнечный свет как никогда прежде ослепительно.

Отсюда, сверху, влияние политики настолько очевидно, что они не понимают, как могли поначалу его не замечать. Оно проявляется в каждой детали открывающейся панорамы, точно так же, как скульптурирующая сила гравитации придала планете шарообразный вид, направляла и отводила приливы, оттачивавшие берега ее континентов, политика формировала, придавала вид и оставляла следы на каждом шагу.

Они понемногу знакомятся с политикой желания. Глядя вниз, начинают видеть политику роста и приобретательства, миллиард экстраполяций стремления к большему. С какого-то момента для этого им уже не нужно смотреть вниз, ведь они сами являются одной из таких экстраполяций, причем более, чем кто-либо другой, — на борту ракеты, ускорители которой при старте сжигают столько же топлива, сколько и миллион автомобилей.

Планета сформирована невероятной силой человеческого желания, изменившей все: леса, полюсы, водоемы, ледники, реки, моря, горы, береговые линии, небо. Планета, контуры и ландшафты которой созданы желанием.