По орбите

Виток 4, движение вверх

Никакой власти над тайфуном у них нет, есть только фотоаппараты и привилегия первыми взволнованно взирать на его нарастающую мощь. Они следят за его приближением.

Ранним утром четвертого за день околоземного витка пыль Сахары несется стокилометровыми лентами в направлении моря. Дымчатое бледно-зеленое мерцающее море, дымчатая оранжевая суша. Это Африка, сочащаяся светом, настолько звенящим, что его слышно на борту корабля. Обрывистые лучеобразные ущелья Гран-Канарии наслаиваются одно на другое, словно наспех возведенный замок из песка, и как только Атласские горы знаменуют окончание пустыни, появляется скопление облаков, формой напоминающее акулу, — ее хвост ударяет по южному побережью Испании, кончик спинного плавника задевает Южные Альпы, а морда готова в любую секунду нырнуть в Средиземное море. Дальше показываются бархатисто-мягкие горы Албании и Черногории.

Где проходят границы, размышляет Шон, проплывая мимо иллюминатора. Он пытается определить местоположение стран — Черногории, Сербии, Венгрии, Румынии, — но никогда не может сказать наверняка, где что расположено. Он был бы рад целыми днями, да что там, все девять месяцев на орбите не расставаться с атласом «Рэнд Макнелли» и картой звездного неба. Не работать. Ничем не заниматься, просто смотреть. Шон мог бы вдоль и поперек изучать Землю из этой маленькой ниши на просторах космоса. Звезды нельзя постичь в полной мере, зато Землю можно постичь не менее обстоятельно, чем человека, — так же основательно и целеустремленно, как он постигал жену. Со страстью, ненасытной и эгоистичной. Ему хочется постичь всю Землю, каждый ее дюйм.

В условиях микрогравитации артерии утолщаются и затвердевают, а сердечная мышца слабеет и уменьшается. Наполняясь восторгом от созерцания космоса, их сердца одновременно увядают под его влиянием. Поврежденные или истощенные клетки обновляются с трудом, а потому, пока члены экипажа пытаются сохранить культивированные в чашках Петри сердечные клетки, их собственные нежные сердца становятся все слабее и жестче.

В этих чашках заключено человечество, говорит Антон Роману в российском лабораторном модуле. Вооружившись пипетками, они перемещают это человечество туда-сюда. Розово-фиолетово-красное скопление клеток когда-то было кожей людей — добровольцев, клетки кожи превратили в стволовые клетки, а те, в свою очередь, в клетки сердца. Образцы взяли у людей различных возрастов, происхождения и рас. Данное знание повергает Антона в тихое изумление, чего не скажешь о его коллеге, который, хотя и выполняет все положенные действия, относится к опытным образцам так же спокойно и без пиетета, как и, допустим, к электропроводке. У Антона эти клетки вызывают такой трепет, что во время работы с ними по его пальцам словно бежит тепло, даже жар. Все это многообразие живого, за которое он сейчас с волнением отвечает. Смотри, Ром, хочет он сказать. Тебе не кажется, что это абсурдное чудо? Все то, что здесь находится? Судя по лицу, Роман нисколько не волнуется, не трепещет от важности порученного им задания, не задумывается над высокими материями и говорит лишь, не знаю почему, но цвета в этих чашках всегда вызывают у меня голод. Момент проходит.

Роман и Антон наблюдают за клетками под микроскопом, фотографируют их и каждые пять дней обновляют среду, в которой они растут. В контейнере поддерживается температура в тридцать семь градусов Цельсия, процент углерода равен пяти, действует режим идеальной влажности и полной стерильности. Когда через две недели транспортный корабль полетит обратно на Землю, они отправят на нем эти клетки — груз, который, ничего не попишешь, более важен для человечества, чем их собственные жизни, имеющие в конечном счете не такое уж большое значение.

Приходится признать факт: все, что происходит с этими клетками в инкубаторе, по-видимому, происходит и с их собственными клетками.

Это, конечно, не особенно воодушевляет, говорит Роман.

Ну да, отзывается Антон и пожимает плечами. Роман тоже пожимает плечами, и этим парным движением они как бы напоминают друг другу о главном: в космос летают не за воодушевлением. Людьми движет стремление к большему, большему во всех отношениях — к большему знанию, к большему смирению. К скорости и неподвижности. К расстоянию и близости. К большему меньшему, к большему большему. Очутившись здесь, люди осознают, что они малы, ничтожны, что их просто нет. Выращивают в пробирках клетки, различимые только под микроскопом, и знают, что до сих пор живы только благодаря таким же клеткам, из которых состоят их собственные хилые пульсирующие сердца.

Если говорить на языке цифр, за полгода в космосе они постареют на семь тысячных секунды меньше, чем любой житель Земли за это же время. В других аспектах они постареют на пять или десять лет больше, о чем им прекрасно известно. Они знают, что зрение может ослабнуть, а костная ткань — разрушиться. Сколько бы они ни занимались спортом, мышцы неизбежно атрофируются. Кровь свертывается сильнее, мозг меняет положение в черепной коробке. Позвоночник удлиняется, Т-клетки не могут нормально размножаться, в почках образуются камни. Еда здесь, наверху, кажется безвкусной. Носовые пазухи — чистое смертоубийство. Проприоцепция нарушена: если не смотреть, то и не угадаешь, где сейчас какая часть тела. Они превращаются в бесформенные мешки с жидкостью, которой слишком мало в верхней половине тела и недостаточно в нижней. Жидкость скапливается за глазными яблоками, давит на зрительные нервы. Сон бунтует. В кишечном микробиоме возникают новые бактерии. Риск онкологии возрастает.

Это, конечно, не особенно воодушевляет, как говорит Роман.

Спустя некоторое время Антон интересуется, тревожит ли его такое положение вещей.

Нет, отвечает Роман. И никогда не тревожило. А тебя?

Под ними проплывает погруженная в непроглядную тьму южная часть Тихого океана. Кажется, там, внизу, разверзлась черная бездна и никакой планеты нет, есть лишь нежная зеленая линия атмосферы и бесчисленные звезды, все такое близкое и безграничное в этом поразительном одиночестве.

Нет, отвечает Антон. Никогда.

Глядя на Землю, временами они испытывают искушение стереть из памяти все, что принято считать правдой, и вместо этого поверить, что их родная планета есть средоточие мироздания. Она кажется такой живописной, такой величественной и царственной. Они готовы согласиться с мнением предков, что сам Господь разместил ее здесь, в центре вальсирующей Вселенной, готовы отринуть все истины, постигнутые людьми (на ухабистом пути познания, где за открытием следует отрицание, за отрицанием — новое открытие и так далее) и констатирующие, что Земля есть ничтожное пятнышко посреди небытия. Обосновать это они могли бы так: ни один ничтожный объект не сияет столь же ярко, ни один заброшенный в космос незначительный спутник не стал бы утруждать себя тем, чтобы быть столь прекрасным, ни один немудрящий камень не породил бы ничего столь же сложного, как грибы или мозг.

Поэтому иногда их посещает мысль, что было бы проще отбросить гелиоцентрические столетия и вернуться во времена, когда считалось, что вокруг божественной огромной Земли вращается все сущее — Солнце, планеты, сама Вселенная. Потребовалось бы удалиться от Земли на куда большее расстояние, чем то, на котором они сейчас находятся, чтобы она предстала взорам маленькой и ничего не значащей и чтобы человечество наконец осознало свое место в космическом пространстве. И все же речь идет уже не о той царственной Земле прежних веков, не о богоданном комке, слишком плотном и величественном и потому не имеющем возможности передвигаться по бальному залу космоса; нет. Ее красота отдается эхом — ее красота есть ее эхо, ее звенящая певучая легкость. Она не в центре, но и не на периферии; она — это не все и не ничто, однако кажется чем-то гораздо большим, чем что бы то ни было. Она из камня, но отсюда видится сотворенной из света и эфира верткой планетой, которая двигается сразу в трех направлениях — крутится вокруг своей оси, кренится относительно своей оси и оборачивается вокруг Солнца. Планетой, передвинутой из центра на край, — теперь считается, что вокруг нее ничего не вращается (за исключением бугорчатой спутницы Луны), зато сама она вращается вокруг других небесных тел. Она дарует приют нам, людям, протирающим объективы все более мощных телескопов, которые все точнее демонстрируют нам, насколько мы малы. И мы стоим разинув рты. Постепенно мы приходим к пониманию, что находимся не просто на обочине Вселенной: сама Вселенная состоит из сплошных обочин, у нее нет центра, есть только неизмеримое множество раскачивающихся в танце тел. Постепенно мы приходим к пониманию, что, вероятно, все наши знания возникают исключительно из ловко придуманного и непрестанно разрастающегося осознания собственной чужеродности, что с помощью научных исследований мы все сильнее разрушаем человеческое эго, дожидаясь, когда оно превратится в полуразвалившееся здание, сквозь которое проникает свет.

Они плывут на средней высоте низкой околоземной орбиты, в промежуточном пространстве. Они думают: возможно, быть человеком трудно; возможно, в этом и состоит вся проблема. Возможно, трудно перейти от уверенности, что твоя планета безопасно расположена в центре мироздания, к осознанию, что в действительности она представляет собой всего лишь планету заурядной величины и массы, вращающуюся вокруг совершенно заурядной звезды в пределах некой солнечной системы, в которой все заурядно, а эта система, в свою очередь, находится в пределах одной из бесчисленного множества галактик, и когда-нибудь все, что есть на свете, взорвется или схлопнется.

Возможно, путь человеческой цивилизации подобен течению человеческой жизни, — перерастая королевство детства, мы превращаемся в обычных взрослых; мы узнаем, что не представляем собой ничего уникального, и испытываем прилив чистой радости — раз мы не уникальны, возможно, мы и не одиноки? Если существует неведомо сколько солнечных систем вроде нашей, а в них — неведомо сколько планет, то хотя бы одна из этих планет наверняка обитаема, и гипотеза, что у нас есть соседи, становится лекарством от собственной незначительности. И вот человечество, снедаемое одиночеством, любопытством и надеждой, вглядывается в космос и выдвигает предположение, что соседи обитают на Марсе, и отправляет туда зонды. Но Марс на поверку оказывается мерзлой пустыней с разломами и кратерами, так что, может быть, соседи обитают в ближайшей солнечной системе, или в ближайшей галактике, или в той, что расположена позади нее.

В экстравагантном приступе надежды и великодушия мы отправляем в межзвездное пространство зонды «Вояджер». Две капсулы с планеты Земля, в которые заключены изображения и музыкальные композиции, ждущие, чтобы их, если все пойдет благополучно, нашли десятки или сотни тысяч лет спустя. Миллионы или миллиарды лет спустя. Или вообще никогда не нашли. Тем временем мы прислушиваемся. Сканируем окружающую среду в поисках радиоволн. Не получаем никакого отклика. В книгах, фильмах и иных произведениях строим боязливые, полные тоски догадки о том, какой нашим взорам предстанет инопланетная жизнь, когда наконец вступит с нами в контакт. Но она не вступает в контакт, и мы всерьез опасаемся, что этого не случится. Приходим к выводу, что ее не существует. Какой смысл ждать, если там, далеко, ничего нет? Возможно, сейчас человечество ведет себя как пубертирующий подросток, склонный к нигилизму и аутоагрессии, норовящий разнести все вокруг в пух и прах, — мы не просили, чтобы нас производили на свет, не просили, чтобы нам в наследство оставляли Землю, о которой нужно заботиться, и уж точно не просили о том, чтобы нас незаслуженно бросали одних в непроглядном мраке.

Возможно, однажды мы посмотрим в зеркало и обрадуемся, увидев там прямоходящую обезьяну среднего роста, которая уставится на нас в ответ. Мы переведем дыхание и скажем себе: окей, мы тут одни, ну и хорошо. Возможно, этот день уже близок. Возможно, самой природе вещей свойственна эта неустойчивость, это раскачивание на булавочной головке бытия, эта децентрация себя дюйм за дюймом, которая происходит по мере того, как мы понимаем, что ошеломительные масштабы нашей собственной ничтожности суть предложение о перемирии, выброшенное на наш берег бурными волнами.

А пока мы по-прежнему всеми покинуты и одиноки, чем еще нам заняться, как не самолюбованием? Зачарованно и самоотверженно исследовать самих себя все глубже и глубже, пылать к себе то любовью, то ненавистью, возводить себя в культ, мифологизировать и театрализовывать. Нам только и остается, что усиливать превосходство своего интеллекта и разрабатывать технологии, не переставая мучиться мечтой о самореализации, которую мы все равно никогда не воплотим в должном виде. Только пялиться в пустоту (та по-прежнему молчит) и упрямо строить космические корабли, совершать бесчисленные облеты нашей одинокой планеты, предпринимать короткие вылазки на нашу одинокую Луну и предаваться таким вот раздумьям в невесомом недоумении и привычном трепете. Поворачивать обратно к Земле, сияющей, точно освещенное прожектором зеркало в абсолютно темной комнате, и при помощи шуршащих радиоприемников обращаться к единственной жизни, которая, кажется, там существует: здрасте! Хеллоу, коннитива, чао, бонжур, вы меня слышите, прием?

В тысячах миль от их орбиты и позади изгиба Земли, в пляжном домике вблизи мыса Канаверал стоят четыре кровати, которые накануне освободила другая группа астронавтов. Вчера утром в это же время две женщины и двое мужчин еще досыпали последний час до того, как будильник возвестил о начале нового дня. Во Флориде было пять утра, желудки астронавтов все еще переваривали мясо, зажаренное на углях накануне вечером, а разум пребывал в медикаментозном сне без сновидений, отчего со стороны казалось, будто эти люди лишились чувств. Они не капали слюной, не храпели, не вздрагивали и не просыпались от испуга.

Когда луна побледнела, а снотворный паралич стал ослабевать, две женщины и двое мужчин открыли глаза и подумали: сегодня что-то произойдет. Где я? Что именно произойдет сегодня? Сквозь полудрему это предчувствие было смутным, затем вмиг сделалось пронзительным. Луна, Луна — мы летим на Луну, черт возьми, да, мы летим на Луну! Скафандры и ракета уже дожидались их. Жизнь больше никогда не будет прежней. Но вчера в это время они еще спали в том пляжном домике, а в воздухе витали ароматы колбасок, ребрышек и жареной кукурузы. Это был их последний прием пищи перед полетом, вкусная и сытная еда на какое-то время отвлекла астронавтов от тягостных дум. И тут на небе показалась она. Такая маленькая и такая далекая. Ее холодный суровый свет ослепил их, и аппетит тотчас пропал. Надкушенный бургер, почти не тронутые ребрышки, невыпитое безалкогольное пиво, колебание в последнюю минуту, принятая таблетка, подкосившиеся ноги, прочитанная под нос молитва и ранний отход ко сну.

Наша Луна. Нога человека не ступала на ее поверхность более пятидесяти лет. Повернется ли она к Земле светлой стороной, страстно желая возвращения людей? Жаждет ли она — а по ее примеру и все остальные спутники, планеты, солнечные системы и галактики, — чтобы ее исследовали? Завтра поздно вечером, спустя меньше трех дней в пути, на ее пыльную твердь вернутся эти странные одержимые человеческие существа, целеустремленные зефирные человечки, напыщенные покорители космических просторов, эти создания, которым так хочется увидеть развевающиеся флаги посреди безветренного мира и которые обнаружат лишь, что флагштоки упали, а звездно-полосатые полотнища порвались в клочья. Вот что происходит, когда отлучаешься на полвека, — жизнь идет без тебя своим чередом. С этими мыслями и устраивались на ночлег в пляжном домике четверо астронавтов, понимавших, что, как только они откроют глаза, начнется новая эра.

И вот она уже началась. Вчера утром астронавты поднялись, позавтракали и приступили к делам, предписанным строгим регламентом. Пришли уборщики и с церемониальным тщанием сняли постельное белье, вымыли посуду и почистили гриль. В пять вечера ракета наконец стартовала. Прошедшей ночью они совершили два полных витка вокруг Земли и только после этого оторвались от нее, и теперь, когда стартовое топливо сгорело, а ускорители отброшены, будут постепенно продвигаться по досконально рассчитанному маршруту в двести пятьдесят тысяч миль и достигнут Луны следующей ночью.

Вчера вечером шестеро членов экипажа орбитальной станции достали праздничные принадлежности, надули воздушные шары, растянули фольговую гирлянду и накрыли ужин из самых вкусных блюд, которые смогли найти среди множества серебристых пакетиков, — отыскались шоколадный пудинг, персиковый пирог и заварной крем. Роман повесил маленькую фетровую луну — подарок сына, одну из немногочисленных вещей, взятых им с собой в космос. Они испытывали восторг с примесью зависти и гордости, которые, впрочем, быстро отступили, и их души наполнились восторгом до отказа, а в положенное время все отправились спать. Прилунение — дело важное, но им завтра рано вставать. И завтра, и на следующий день, и в любой другой.

И хотя они не признаются в этом друг другу, происходящее позволило им по-новому взглянуть на то, чем они занимаются. Внезапно собственная работа показалась им чем-то обыденным, банальным — все, что они делают, это бесцельно наматывают круги по орбите и постоянно привязаны к Земле. Пойманы в бесконечную петлю и не способны вырваться за ее пределы. Их преданное, моногамное кружение накануне вечером казалось им столь возвышенным и смиренным. Они чувствовали себя сосредоточенными и покорными, словно во время чтения молитвы. И хотя перед сном каждый из них выглядывал в иллюминатор, будто надеясь увидеть проносящихся мимо лунных астронавтов, и хотя их сон был тревожным и полным ожидания, в сновидения проскользнула не Луна, а дикий космический сад по ту сторону корабля — сад, по которому им всем довелось прогуляться. А еще вечное сине-стальное очарование Земли.

Что раздражает:

водители-притиральщики;

уставшие дети;

желание пойти на пробежку;

комковатые подушки;

мочеиспускание в космосе, если спешишь;

заевшие молнии;

шепчущиеся люди;

семейство Кеннеди.

Тиэ прикрепляет списки к мешочкам для хранения вещей в своей каюте, где держит сувениры и немногочисленные личные принадлежности: тюбик крема для сухой кожи, которым увлажняет болезненные места на руках; черно-белую фотографию матери в молодости на берегу возле их дома; сборник стихов о японских горах (она получила его от дяди с последней посылкой для экипажа, но до сих пор не нашла времени прочитать). Тиэ вырывает чистые страницы в конце книги и небрежным почерком чиркает на них свои списки.

Что успокаивает:

Земля под нами;

кружки с прочными ручками;

деревья;

широкие лестницы;

трикотаж ручной вязки;

пение Нелл;

сильные колени;

тыквы.

Снаружи, в нижней точке корабля, находится устройство, которое Пьетро и Нелл установили во время выхода в открытый космос неделю назад, — спектрометр, измеряющий светимость Земли. Пока станция движется по орбите, перемещается над континентами, на север и на юг, линзы спектрометра захватывают семидесятикилометровый участок планеты, придирчиво изучают его, собирают сведения и калибруют свет.

Это не первая миссия Пьетро и не первый выход в открытый космос; за четыреста дней на орбите он провел энное количество экспериментов. Чем бы он ни занимался — ставил опыт, монтировал устройство, собирал и пересылал данные, — ему всегда удается сохранять спокойствие и осознанно дистанцироваться от происходящего. В конце концов, что такое астронавт, как не передаточное звено? Его выбрали из-за невозмутимости; возможно, когда-нибудь его функции будут переданы роботу; возможно, это произойдет скорее, чем кажется, но тут поди угадай. Время от времени они гадают. Роботу не нужна гидратация, питательные вещества или сон, у робота нет выделений, обременительных мозговых жидкостей, менструаций, либидо и вкусовых рецепторов. Роботу на орбите не требуются фрукты, витамины, антиоксиданты, снотворное или обезболивающие, ему ни к чему туалет с воронками и насосами, для пользования которым люди проходят специальный курс обучения. Отпадает и необходимость в установке, перерабатывающей мочу в питьевую воду, ведь робот не мочится, не пьет воду и вообще не имеет никаких потребностей.

Но какой прок в том, чтобы зашвырнуть в космос агрегат, не имеющий глаз, которые увидели бы все это, не имеющий сердца, которое испытывало бы страх или ликование при виде всего этого? Астронавт годами тренируется в бассейнах и пещерах, на подводных лодках и симуляторах, специалисты выявляют его слабые места и недостатки, корректируют и сводят их к минимуму, пока не останется ничего, кроме почти идеальной триангуляции мозга, конечностей и органов чувств. Одним это дается тяжело, другим легче. Пьетро принадлежит ко вторым, он прирожденный астронавт, с детства непревзойденно умеет удерживать равновесие, наделен поразительным самообладанием и присутствием духа, которые позволили ему обойтись без свойственных большинству детских истерик и подростковых протестов. Глубокое любопытство, тонко организованный разум, сосредоточенность, оптимизм и прагматизм; иначе говоря, он был астронавтом до мозга костей еще до того, как впервые услышал это слово. Похож ли он на робота? Глупость какая.

В его груди сердце, которое спотыкается и переворачивается. Пьетро способен сделать его ритм медленным и плавным, подавить страх, панику и другие импульсы, к которым оно привыкло, поставить на паузу тоску по дому, если та усиливается, приглушить бесполезное ощущение одиночества. Спокойствие и самообладание, спокойствие и самообладание. Метроном задает ритм вдохов и выдохов. И все же временами сердце спотыкается и переворачивается. Оно хочет того, чего хочет, надеется на то, на что надеется, нуждается в том, в чем нуждается, и любит то, что любит. Сердце астронавта настолько не похоже на робота, что после выхода из земной атмосферы начинает давить наружу — гравитация снижается, и противовес сердца рвется вовне, словно вдруг осознает, что является частью зверя, живого и чувствующего. Зверя, который не просто передает сведения, но и любит то, в отношении чего эти сведения передаются.

Пьетро размышляет о спектрометре, который поможет выяснить, не тускнеет ли Земля. С тех пор, как они с Нелл его установили, Пьетро думает о нем каждый день после пробуждения; линзы спектрометра направлены на три объекта — Землю, Солнце и Луну, они измеряют свет, отражающийся от облаков и земной поверхности. Помогают разобраться, что происходит с поверхностью планеты: то ли она тускнеет из-за того, что частицы загрязняющих веществ в воздухе отражают солнечный свет обратно в космос, то ли становится ярче на фоне таяния ледникового покрова и уменьшения числа высоких светлых облаков, по причине чего Земля поглощает больше солнечного света. Или же оба процесса идут одновременно, но тогда какие могут быть последствия? Это сложная система энергообмена, определяющая температуру планеты.

Пьетро крутит в голове вторую версию — что Земля поглощает больше света, а в космос его отражается меньше. Если бы планета светилась слабее, какой бы она представала взору отсюда, с орбиты? Снимая видео в такие дни, как сегодняшний, Пьетро видит узор облаков и широкий спектр оттенков синевы океанов в утреннем свете, голограмму, возникающую из черноты. Квинтэссенцию сияния. Каково будет потерять ее? По правому борту — переливающаяся на солнце, мягко причесанная никелевая гладь Средиземного моря, складки альпийских гор, в особенности Доломитовых Альп, темные бесснежные вершины, долины цвета индиго, оливковые равнины, бесконечные русла рек, желтовато-коричневые южные ландшафты его родной страны после долгого лета без капли дождя. Везувий угадывается, только если знаешь, куда смотреть. Сейчас начало октября, а дождя, как передают близкие, до сих пор не было. И все же планета поет, лучась чистым светом, словно он проистекает из ее ядра, прямо из живота этого великолепного фотогеничного объекта, который Пьетро ловит в видоискатель.

Мимо проскальзывает Восточная Европа, они уже летят над Россией, Монголией и дальше над Китаем, и все это за какие-то двадцать минут; Пьетро ждет, когда в иллюминаторах вновь появится тайфун. Он знает, что тайфун близко, за следующим изгибом планеты, — прячется по другую сторону ярко-синей выпуклости. Вскоре Пьетро окажется прямо над ним, и обзор будет полным. Он не устает удивляться этому каждый день. До чего неожиданно странно видеть, как внизу проплывает корабль-планета. Возможно, во Вселенной нет другого тела, за которым велось бы столь пристальное наблюдение, — кто знает? За Землей следят не только его глаза и глаза остальных членов экипажа, не только линзы спектрометра, но и другие записывающие устройства космической станции, а также тысячи гудящих спутников, роящихся на орбитах разной высоты; миллиарды радиоволн передают и принимают сведения о ней.

Этим же сейчас занимается и он, неробот с фотоаппаратом в руках, парой глаз с заурядным зрением и сердцем, спотыкающимся и переворачивающимся в груди от вида неповторимой планеты. Пока Пьетро делает снимки, сердце колотится о ребра.