По орбите

Виток 3, движение вверх

Почему космический корабль нельзя декорировать, как старый фермерский дом? — рассуждает Пьетро за завтраком. Наклеить обои в цветочек, протянуть дубовые балки — искусственные, разумеется. Легкие и негорючие. Плюс вытертые кресла и еще что-нибудь в этом духе. Как в старом итальянском фермерском доме. Или в английском.

Все смотрят на англичанку Нелл, но та лишь пожимает плечами и помешивает ложечкой сироп в пакетике с перловой кашей из российских продуктовых запасов, которой ее угостили Роман с Антоном.

А лучше как в старом японском доме, говорит Тиэ. Барахла меньше, простора больше.

Отличная мысль, подхватывает Шон, парящий над ними, словно ангел. Он указывает чайной ложкой на Тиэ, точно ему в голову пришла какая-то идея. В Хиросиме мне довелось пожить в потрясающем японском доме, рассказывает он. Это был отель типа «ночлег и завтрак», а управляли им американские христиане.

Вы, американские христиане, просочились повсюду, комментирует Тиэ, подцепляя палочками ломтик лосося.

Ага, мы вас везде настигнем, даже в космосе.

Ничего, скоро мы от вас — то есть от тебя — избавимся, встревает Роман.

Но потом вы вернетесь на Землю, а уж там-то мы вам нигде проходу не дадим, парирует Шон. Он оглядывается и кивает. Пожалуй, мне бы понравилось, если бы тут все было оформлено в стиле старого японского дома.

Пьетро доедает кукурузные хлопья и прикрепляет ложку к намагниченному подносу. Знаете, по чему я скучаю сильнее всего? — спрашивает он и тотчас отвечает сам, по вещам, которые мне не нужны, вот по чему. По бесполезностям вроде аляповатого украшения на полке или коврика.

Роман смеется, то есть ты тоскуешь не по выпивке или сексу, а по коврику?

Я не сказал, чем занялся бы на этом коврике.

Не сказал, подтверждает Антон. Пусть это и дальше останется тайной.

Чем бы ты занялся? — тотчас любопытствует Нелл.

Тиэ подмигивает, да, Пьетро, расскажи, чем?

Лежал бы там, отвечает Пьетро. И смотрел сны о космосе.

День обрушивается на них ураганным огнем.

Пьетро наблюдает за микробами, которые позволяют получить более полное представление о вирусах, грибках и бактериях на орбитальной станции. Тиэ продолжает выращивать белковые кристаллы и в отведенный срок подключается к аппарату МРТ, чтобы пройти очередное сканирование мозга и документировать влияние микрогравитации на работу нейронов. Шон анализирует состояние кресс-салата — выясняет, что происходит с корнями растений, если гравитация и свет не командуют им, когда и как они должны развиваться. Тиэ и Нелл осматривают сорок проживающих на станции мышек, взвешивают их и фиксируют данные о том, как атрофируются мышцы в космосе. Позже Шон и Нелл проведут эксперименты по изучению воспламеняемости различных материалов. Роман и Антон займутся обслуживанием российского кислородного генератора и культивацией клеток сердца. Антон польет капусту и карликовую пшеницу. Каждый из шестерых запишет, испытывает ли головную боль, и если да, то насколько она острая и где локализуется. В какой-то момент они дружно возьмут фотоаппараты, прильнут к панорамным иллюминаторам и запечатлеют все объекты согласно полученному с Земли списку, уделив пристальное внимание тем из них, которые представляют особый интерес. Кроме того, они заменят детекторы дыма, опорожнят дополнительный резервуар для воды во втором слоте и поставят новый в третьем слоте системы хранения воды, наведут порядок в санузле и пищеблоке, починят туалет, который вечно ломается. Все эти действия, из которых складывается их день, обозначаются английскими аббревиатурами: MOP, МРС, PGP, RR, MRI, CEO, OESI, WRT-WSS, Т-Т-А-В.

Сегодня в списке объектов особого интереса на первом месте стоит тайфун, скользящий над западной частью Тихого океана в направлении Индонезии и Филиппин. Судя по всему, этот тайфун внезапно начал набирать силу. С орбиты его пока не видно, но уже через два витка они переместятся на запад и догонят его. Коллеги просят их сделать фотографии и видеозаписи, подтвердить спутниковые снимки, оценить величину воздушных масс и скорость их движения. К этим заданиям они давно привыкли, ведь они — все равно что метеорологи, своего рода системы раннего предупреждения. Они отмечают орбитальные витки, на которых их с тайфуном пути пересекутся, — четвертый виток нынче утром, пятый и шестой в южном направлении, а еще тринадцатый и четырнадцатый вечером в северном направлении. Впрочем, к тому времени они уже будут спать.

Утром Нелл получила от брата имейл, в котором тот сообщал, что сильно простудился, и она вдруг с удивлением осознала, что уже и не помнит, когда в последний раз болела, — в космосе ее организм снова помолодел, она не чувствует никаких болей, если не считать космических мигреней, которые, впрочем, она, в отличие от остальных, испытывает крайне редко. Вероятно, причина состоит в том, что здесь ты не ощущаешь собственного веса, не нагружаешь суставы, да и ум, если разобраться, тоже, поскольку возможности выбора сведены к нулю. Каждый твой день расписан поминутно, ты выполняешь то, что тебе велят, ложишься спать рано и, как правило, уставшей, встаешь тоже рано и начинаешь все заново, и единственное решение, которое тебе нужно принять, касается выбора еды, хотя и он весьма ограничен.

Брат полушутя написал, что ненавидит болеть в одиночестве и даже немного завидует Нелл, ведь рядом с ней постоянно находится пять человек, твоя парящая семья, как он выразился, — а это, должно быть, очень приятно. Здесь, наверху, слово «приятно» звучит неуместно, мысленно ответила ему Нелл. Жизнь здесь жестока, антигуманна, поразительна, одинока, необычна и великолепна. Ничего приятного нет и в помине. Нелл хотела передать это словами, но у нее возникло ощущение, будто она что-то доказывает, превозносит себя или опровергает сказанное братом, и потому она ограничилась тем, что пожелала ему выздоровления и прикрепила к письму три снимка — на одном была панорама устья Северна на рассвете, на другом — Луна, а на третьем — Тиэ с Антоном возле иллюминатора. Нелл часто замечает, что ей сложно найти темы для общения с близкими, которые сейчас дома, — мелочи слишком банальны, прочее слишком ошеломительно, и между этими двумя крайностями пролегает пустота. Никаких пересудов, никаких «а он такой и говорит… а она ему такая и отвечает…», никаких взлетов и падений — только бесконечное вращение по кругу. Они до сих пор диву даются, как такое возможно — двигаться с безумной скоростью и никуда не прибывать.

Странно получается, рассуждает Нелл. Твои мечты о приключениях, свободе и открытиях кристаллизуются в желание стать астронавтом, а потом ты попадаешь сюда и оказываешься в ловушке, день за днем что-то распаковываешь и упаковываешь, ковыряешься в лаборатории с проростками гороха и хлопка, кружишь как заведенная, и вместе с тобой кружат твои однообразные мысли.

Но она не жалуется. Боже, нет, она совершенно не жалуется.

На борту действует негласное правило: будьте тактичны друг с другом. Места для уединения тут практически нет, месяцами они живут бок о бок, каждый вынужден дышать воздухом, который другие уже успели вдохнуть и выдохнуть несчетное количество раз. Они стремятся не переходить Рубикон, за которым начинается личное пространство другого.

В идее парящей семьи, пожалуй, что-то есть, но в то же время они вообще ничем не напоминают семью, поскольку являются и чем-то гораздо большим, и чем-то гораздо меньшим. На эти несколько коротких месяцев в космосе они становятся друг для друга всем, потому что кроме них тут, наверху, никого нет. Они товарищи, коллеги, наставники, врачи, стоматологи, парикмахеры. Во время выходов в открытый космос, при запуске капсулы, при возвращении в атмосферу и в чрезвычайных ситуациях каждый из них — спасательный круг для другого. Кроме того, в глазах друг друга они являются представителями всего рода людского, каждый олицетворяет собой более миллиарда человек. Еще им приходится обходиться без всего земного — семей, питомцев, погоды, секса, воды, деревьев. Без прогулок. Иногда им хочется просто прогуляться, просто прилечь. Когда их одолевает тоска по людям или вещам, когда Земля кажется такой далекой, что они грустят дни напролет и даже вид заката над Арктикой не способен поднять им настроение, они должны заглянуть в глаза кому-нибудь из коллег на борту и отыскать там то, что поможет прийти в себя. Какое-нибудь утешение. Хотя не всегда. Вероятно, периодически Нелл вперяется взглядом в Шона и злится на него лишь за то, что он женат не на ней. Или Антон просыпается недовольный тем, что ни один из этих людей не является его дочерью, сыном, кем-то или чем-то дорогим ему. Так оно и происходит, а на другой день они смотрят в лицо одного из этих пяти человек, и там, в его улыбке, манере сосредоточиваться или есть, отражаются все и каждый, кого они когда-либо любили, все вместе, вот они тут, и человечество, сущность которого ограничивается сейчас этой группкой людей, перестает восприниматься как некий отдаленный вид с необъяснимыми отличиями, а становится чем-то близким и постижимым.

Они уже не раз обсуждали чувство слияния, которое испытывают здесь. Ощущение, будто они не могут отделить себя друг от друга и от корабля. Кем бы они ни были до прилета сюда, каковы бы ни были различия в их обучении, биографии, мотивах и характере, в какой бы стране они ни родились и насколько велики бы ни были конфликты между их нациями, хрупкая мощь космического корабля уравнивает всех. Они задают ритм движению и работе станции, кружащейся в идеально выверенном танце вокруг планеты. Антон — тихий, со сдержанным чувством юмора, сентиментальный, не стесняющийся слез во время просмотра кино и особенно во время любования видами, открывающимися из иллюминаторов, — сердце корабля. Пьетро — его рассудок, Роман (действующий командир, человек сведущий и умелый, может починить что угодно, управляет роботизированной рукой-манипулятором с миллиметровой точностью, играючи собирает и ремонтирует сложнейшие электронные устройства) — руки, Шон — душа (по общему мнению, Шон находится здесь, чтобы убедить их всех, что у них есть души), Тиэ (методичная, справедливая, мудрая и немного загадочная) — совесть, Нелл (с ее восьмилитровыми легкими ныряльщицы) — его дыхание.

Проходит какое-то время, и они дружно признают эту метафору идиотской. Бессмысленной. Тем не менее совсем выкинуть ее из головы не могут. Есть в стремительном вращении по низкой околоземной орбите что-то, что навевает им подобные ассоциации и побуждает относиться к экипажу как к единому целому, живой полноценной частью которого является этот огромный корабль. Прежде они полагали, что их будут пугать сам факт пребывания внутри сложной машины жизнеобеспечения и риск, что в случае отказа любой ее части им не уцелеть. Пожар, утечка топлива, радиация, столкновение с метеоритом — и все, экипажу конец. Находясь здесь, они продолжают испытывать те же страхи, но случается такое нечасто, и потом, все существа на свете живут в машинах жизнеобеспечения, привычно именуемых телами, и рано или поздно каждая из них выйдет из строя. К тому же, хотя движение их неповторимой машины сопряжено со множеством рисков, оно ограничено орбитой, а здесь неожиданностей раз-два и обчелся, все непредвиденное предвидено, наблюдение ведется круглосуточно, ремонт осуществляется тщательно, страховка продумана до мелочей, на всех поверхностях мягкая обивка, острых предметов мало, не обо что споткнуться, ничто не упадет. Словом, тут совсем не так, как на Земле, где свобода сопряжена со всевозможными угрозами, ведь человек перемещается по планете, как ему вздумается, никто за ним не следит, зато всюду подстерегают углы и края, высоты и дороги, оружие и комары, а еще инфекции, разломы ледников и хаотические перемещения восьми миллионов видов, борющихся за выживание.

Иногда им представляется, что они наглухо заперты в подводной лодке, которая в одиночестве рассекает глубины безвоздушного пространства, и тогда они начинают бояться, что, как только настанет время покинуть ее пределы, они почувствуют себя куда менее уверенно, чем теперь. Вернутся на Землю чужаками. Инопланетянами, которым предстоит найти себе место в безумном новом мире.