По орбите

Виток 9

Хеллоу, говорит Роман в динамик радиоприемника. Здрасте! Хеллоу!

Хеллоу!

Здрасте, хеллоу.

Это действительно вы? Это космос? Вы астронавт?

Космонавт. Здрасте, хеллоу.

Как вы сказали?

Как ваши дела?

Я Тони.

Я Роман.

Я сказал: Тони.

Я понял.

Я вас не слышу.

Я Роман.

Трещит жутко, и вас еле слышно.

Я Роман, космонавт.

Как ваши дела?

Хорошо, а ваши?

Я Тони.

Будто две громадные кофемолки, плывущие в бескрайнюю тьму, протискиваются сквозь межзвездную среду над гелиосферой два аппарата, известные как «Вояджер-1» и «Вояджер-2». Оснащенные антенной с высоким коэффициентом усиления, магнитометром слабого поля, магнитометром сильного поля, гидразиновыми двигателями, системой космических лучей и ориентации, они удаляются от Земли на тринадцать миллиардов миль в сторону вечности. К начиненному электроникой корпусу каждого из них прикреплен футляр с золотым диском, который мог бы быть памятной табличкой или порталом, хотя на самом деле является фонографом, виниловой пластинкой с земными аудиозаписями.

Возможно, в ближайшие пятьсот миллиардов лет зонды, совершив оборот вокруг Млечного Пути, наткнутся на разумную жизнь. Возможно (возможно!), когда через сорок тысяч лет они подлетят достаточно близко к той или иной планетарной системе, одна из тамошних планет окажется населена некой формой жизни, и ее представители примутся следить за зондами при помощи того, что можно назвать глазами, установят телескоп, взглянут на старые, потрепанные зонды, давно оставшиеся без топлива, и с тем, что можно назвать любопытством, возьмут тем, что можно назвать пальцами, иглу (прилагается в комплекте) и опустят ее на пластинку, и тут наконец космос огласят величественные аккорды та-да-да-да-а Пятой симфонии Бетховена. Точно раскаты грома, они пронесутся через все границы. Человеческая музыка проникнет во внешние пределы Млечного Пути. Там будут Чак Берри и Бах, Стравинский и Слепой Вилли Джонсон, а также мелодии, сыгранные на диджериду, скрипке, слайд-гитаре и сякухати. Песня китов будет развеваться над созвездием Малой Медведицы. Не исключено, что какие-нибудь существа на какой-нибудь планете звезды АС+793888 расслышат аудиозаписи 1970-х годов, в том числе блеяние овец, смех, шаги и звуки нежных поцелуев. А еще тарахтение трактора и звонкий детский голосок.

Если они услышат на фонографе запись быстрых взрывоподобных трений и соударений, поймут ли, что эти звуки обозначают мозговые волны? Смогут ли догадаться, что более сорока тысяч лет назад в неизвестной солнечной системе женщине сделали ЭЭГ и записали ее мысли? Смогут ли затем перекодировать эти наборы звуков обратно в мозговые волны и расшифровать, о чем думала та женщина? Смогут ли прочесть человеческие мысли? Сообразят ли, что она была молода и влюблена? Поймут ли, глядя на эту ломаную кривую с пиками внизу и вверху, что женщина думала одновременно о Земле и о своем возлюбленном как о неделимом целом? Заметят ли, что, хотя женщина и старалась придерживаться сценария и думала о Линкольне, ледниковом периоде, древнеегипетских иероглифах и других знаковых личностях, событиях и изобретениях, которые стали важным вехами в истории земной цивилизации и которые она стремилась донести до инопланетной аудитории, каждая мысль непременно возвращала ее к темным бровям и гордому носу возлюбленного, к тому, как чудесно двигались его руки, когда он слушал внимательно, точно птица, и как часто они касались друг друга, не соприкасаясь физически? Звуки нарастают, когда она начинает думать о великом городе Александрии и о ядерном разоружении, о симфонии земных приливов и о его широком подбородке, о том, как он говорит обо всем с такой поразительной точностью, будто каждая его фраза — прозрение и открытие, и о том, как он смотрит на нее, словно она сама для него — прозрение, которое он продолжает обретать, и о стуке своего сердца, и о жарких волнах, пробегающих по ее телу, когда она воображает, что он хотел бы с ней сделать, тут же отвлекается на мысли о стаде бизонов, бегущем по равнинам Юты, о невозмутимом лице гейши… Она знает, что нашла в мире то единственное, что никогда не чаяла найти, — два разума и два тела, набрасывающиеся друг на друга с таким ошеломительным рвением, что ее собственная жизнь катится под откос и все тщательно выстроенные планы рушатся в одночасье; ее охватывает огонь, огонь страсти, мыслей о сексе и судьбе, о полноте любви, об их поразительной Земле, о его руках, его шее, его обнаженной спине.

Мысли звучат как пульсар. Быстрые, сбивчивые, гулкие удары. Каковы шансы, что некая разумная форма жизни когда-нибудь обнаружит этот золотой диск, не говоря уже о том, чтобы воспроизвести его, не говоря уже о том, чтобы расшифровать значение мозговых волн? Бесконечно малы, если не сказать равны нулю. И тем не менее диск с записями еще долго будет блуждать по Млечному Пути, запертый в ловушке вечности. Через пять миллиардов лет — к тому моменту Земля уже давно будет мертва — он станет песней любви, которая переживет угасшие солнца. Звуковая роспись затопленного любовью мозга пройдет через облако Оорта, через солнечные системы, мимо мчащихся метеороидов, навстречу силе притяжения звезд, которых пока не существует.

Вчера они наблюдали за тем, как лунная ракета четко скрылась во мраке. Видели, как возникшая из огненного шара корона взмыла ввысь, будто второе солнце, видели, как взорвались ускорители, видели башню дыма. А затем ракета оставила эту стартовую кутерьму и спокойно поплыла в космос.

Члены экипажа отслеживали каждый этап пути лунных астронавтов — они-то понимали, пусть лишь отчасти, каково тем приходится. На первые несколько секунд после пробуждения в пляжном домике на мысе Канаверал их охватило недоумение — где мы? — затем они вспомнили ответ и сели, свесив ноги с кроватей. Мысли сделались точными и короткими, астронавты приняли последний душ и съели последний завтрак, вышли из дома и молча посмотрели на море.

За ними приехала машина, больше напоминавшая электрическую акулу. При первом взгляде на возвышавшуюся на стартовой площадке ракету с тремя ускорителями, двадцатью семью двигателями и силой тяги в пять миллионов фунтов их лица приняли одурманенное выражение бродячего пса, чьи ноздри уловили запах мяса. Родные намеренно воздержались от пожеланий удачи, поскольку знали, что удаче нет места в зоне регламента, протокола и брифинга о погоде. Таблетка от космической болезни, таблетка обезболивающего, техники уже подготовили скафандры и ждут. Перчатки надеты. Шлем, напечатанный на ЗП-принтере, водружен на голову. Сапоги до колена в стиле ретросупергероя обуты. Проверка на предмет утечек. Стать огнеупорным, звуконепроницаемым и вакуумонепроницаемым в этом ультрасовременном пузыре, который имитирует соотношение давлений на Земле и защитит их в случае разгерметизации, — и будь любезен эффектно позировать перед объективами журналистов, щеголяя в льстиво зауженном фраке смокинга. Ты Джеймс Бонд, имперский штурмовик, капитан Марвел, Бэтгерл. Подойди к стартовой площадке, устройся на подогнанном специально под тебя откидном сиденье с подачей воздуха внутрь на уровне бедра. Проверка связи, проверка герметичности люков, проверка всех реле, всех контуров и всего оборудования. И снова проверка.

В пляжном домике они были людьми — женщиной, мужчиной, женой, матерью, дочерью, мужем, отцом и сыном, — крестились, барабанили ногтями и кусали губы в бессознательной тревоге. Добравшись до стартовой площадки, они стали олицетворением Голливуда и научной фантастики, «Космической одиссеи» и Диснея, продуманным и готовым к использованию брендом. Ракета сверкала в воздухе, окутанная облачком новизны, абсолютной и завораживающей белизны и новизны, а небо было восхитительно синим и ждало своих покорителей.