По орбите

Виток 8, движение вверх

Если знать, куда смотреть, взять большой объектив и включить зум, можно увидеть искусственные кратеры в пустыне Аризоны, сооруженные специально для того, чтобы создать подобие лунной поверхности. Хотя под действием эрозии эти кратеры постепенно разрушаются, именно здесь в шестидесятые годы Армстронг и Олдрин отрабатывали посадку на Луну.

Нью-Мексико, Техас, Канзас, штаты без границ и невидимые города на широкой высохшей коровьей шкуре юго-западного американского Солнечного пояса. Вытянутые ветром облака реют над ними тонкими лентами. Когда солнце отражается на фюзеляжах летящих самолетов, возникают вспышки; самолетов не видно, видны только вспышки. Широко растянутая шкура пестрит бессмысленными царапинами, на поверхности темнеют вмятины — это, конечно же, реки, но в них ничего не течет. Они выглядят недвижными и высохшими, абстрактными и странно произвольными. Напоминают длинные пряди выпавших волос.

Быстро приближающийся изгиб Земли приобретает мшистый оттенок — почва здесь уже не такая засушливая; затем возникает палец синего цвета, переходящего в глубокий черный. Мичиган, озеро Верхнее, Гурон, Онтарио, Эри. В лучах полуденного солнца середины озер напоминают плющеную сталь.

Наступает прошлое, будущее, прошлое, будущее. Вечное сейчас, никогда не наступающее сейчас.

Часы на борту петляющего космического корабля показывают пять вечера. Внизу, на Земле, где как раз появляется Торонто, все еще полдень. На другом конце света уже настало завтрашнее утро — на другом конце света они будут уже через сорок минут.

Утром тайфун порождает ветры со скоростью около ста восьмидесяти миль в час. Бушует на Марианских островах. Из-за распространения более теплых вод уровень моря у побережья островов успел подняться, и теперь, когда ветры выталкивают море к западным краям его бассейна, уровень воды продолжает возрастать, и пятиметровый штормовой нагон захлестывает острова Тиниан и Сайпан. Кажется, на них сбросили кассетные бомбы: окна выбиты, стены обваливаются, мебель летает, деревья раскалываются.

Ни один прогноз не предвидел стремительного роста этого тайфуна, который за двадцать четыре часа из легкой угрозы со скоростью семьдесят миль в час посреди океана превратился в атакующую силу, устремляющуюся к суше. Видя последние снимки тайфуна, метеорологи повышают его категорию до пятой; кто-то считает, что это просто тайфун, кто-то — что это супертайфун, но все, что им подвластно, это лишь как можно точнее предсказать, когда он доберется до побережья Филиппин. По их словам, это случится в десять утра по местному времени, то есть здесь, на корабле, будет два часа ночи.

На другой стороне Земли все это еще только в будущем, в сутках, которые пока не начались. Экипаж выполняет последние на сегодня задачи. Борясь с послеобеденной сонливостью, Антон съедает энергетический батончик. Шон откручивает четыре крепления на кронштейне детектора дыма, требующего замены. Тиэ осматривает бактериальные фильтры. Трасса полета идет наверх, над Америкой и дальше, над Атлантикой, такой древней, мягко серебристо-серой, точно выцветшая брошь. Полушарие омывается спокойствием. Без особых церемоний они делают еще виток вокруг одинокой планеты. Примерно в трехстах милях от ирландского побережья этот виток завершается.

Скользя через лабораторию, Нелл заглядывает в иллюминатор и на водянистом горизонте видит первые контуры Европы. Она теряет дар речи. Теряет дар речи от осознания того, что ее любимые люди находятся там, внизу, на поверхности этого величественного и великолепного шара, словно только что обнаружила, что всю свою жизнь прожила в королевском дворце. Люди живут там, думает она. Я живу там. Сегодня это представляется ей невероятным.

Роман, Нелл и Шон прилетели сюда три месяца назад — тройка астронавтов, втиснутая в модуль размером с двухместную палатку. Они пристыковались, когда головка стыковочного механизма корабля аккуратно проникла в приемный конус станции. Мягкий захват. Пчела, влетающая в цветок. Восемь механических крюков корабля зафиксировали модуль. Жесткий захват, подтверждено, жесткий захват завершен. Затишье внутри модуля, минутная пауза. Роман, Нелл и Шон встретились взглядами и дали друг другу пять летающими руками, которые пока не понимали, что такое невесомость. Роман слегка сжал пальцами подаренную сыном фетровую луну, которая во время полета болталась у них перед глазами, а теперь раскачивалась вверх-вниз. В грандиозном космическом пространстве даже этот крохотный талисман стал чем-то возвышенным. Корона безграничных возможностей венчала все вокруг. Они едва могли говорить.

Тишина, снова тишина и опять тишина, которая расцветала в сердцах экипажа. Шесть часов головокружительной скорости, а теперь ничего. Прибыли в гавань. Неужели каких-то шесть часов назад они ощущали под ногами твердую поверхность? Вытяните ноги, вытащите себя из ложемента в орбитальный бытовой отсек и распрямите сгорбившуюся спину.

Им пришлось ждать около двух часов, пока шла проверка на герметичность и выравнивалось давление между двумя аппаратами. По ту сторону люка ждали участники экипажа, прилетевшие сюда тремя месяцами ранее, — Антон, Пьетро, Тиэ. Они стучали по люку, тук-тук, и с той стороны им тоже отвечали стуком. Проделав столь долгий путь, теперь они находились в каких-то восемнадцати дюймах от внутренней части космического корабля, который станет их домом на несколько месяцев, в каких-то восемнадцати дюймах от всего, к чему так долго стремились. Тем не менее они были вынуждены ждать и ждать в своего рода аванзале, который в определенном библейском смысле представлялся паузой между земной жизнью и загробным миром. Можно сказать, эти два часа вы не существуете ни в одном из мыслимых вариантов существования. Ничто из того, что вы когда-либо испытывали, не испытывалось так далеко от поверхности Земли, и о том, что вам предстоит испытать, сейчас можно только догадываться. А еще вы измотаны, как никогда прежде. А еще вы не верите, что оказались в невесомости, не верите, что гнусавые голоса, которыми вы разговариваете, — ваши.

Они терпеливо дождались, когда ртутный столб покажет, что давление сравнялось, — семь четыре шесть, семь четыре семь. Наконец люк можно было открыть. С трудом оторвав взгляд от манометра, Роман установил ручку, та стала медленно поворачиваться, а с той стороны послышались голоса: готово, ага, все получилось. Преогромная усталость и бессилие, с которыми отворялся люк, контрастировали с головокружительной волной эйфории, захлестывавшей Романа. Захлестывавшей каждого из них. Раздался неуверенный смех, появились лица: Пьетро, дружище; Тиэ, дорогая моя; Антон, брат. Перед ними возник модуль, который они изучили вдоль и поперек во время имитируемых полетов, их тела кое-как переместились в люк, и внезапно они все вшестером заполнили маленькое пространство, точно клубок потрясенной жизни. Шквал рукопожатий и долгих объятий, восклицаний: привет, хеллоу; добро пожаловать, велкам; боже мой; поверить не могу; мы сделали это; вы сделали это; добро пожаловать и с возвращением. Свист. По традиции русского гостеприимства Антон поднес хлеб-соль. На самом деле, конечно, крекеры и соль в кубиках, и тем не менее. Они все угостились.

Так продолжалось лишь несколько мгновений, а затем, еще не успев этого осознать, они уже нацепили гарнитуру и микрофоны, а с экрана на них смотрели сияющие лица близких. Правда, видели они не свои семьи и не свои гостиные на заднем плане, а что-то, что знали по другой жизни и сейчас воспринимали как смутное воспоминание. Они бормотали какие-то фразы, которые тотчас стирались из памяти, обрывочные мысли разлетались в свободном падении, руки и ноги жили какой-то своей жизнью, а зрение затуманивалось от перегрузки. Даже Роман, который уже был здесь дважды, чувствовал себя так. На повторную адаптацию тоже требуется время. Сначала кажется, будто тебя хорошенько отдубасили. Затем ты смотришь в иллюминатор и видишь Землю — глыбу турмалина, да нет, дыню, да нет, глаз — сиреневое, оранжевое, миндальное, лиловое, белое, пурпурное мятое лакированное великолепие.

Ночью в бредовых снах перед взором Романа крутилась фетровая луна. Ему снился сын, который то страдал, то попадал в беду. Боль вонзалась в лоб топором, и Роман тревожился, что звуки его рвоты мешают остальным спать. Шон в американском сегменте беспокоился из-за того же.

Наутро все — абсолютно все — было новым. Вынутая из пакетов одежда оказалась мятой, зубные щетки и полотенца для рук пока лежали нераспакованными. Хрустящие новенькие кроссовки болтались на стопах, скукожившихся от плохого кровоснабжения, — здесь кровь приливала к верхней части тела, и от этого с лиц не сходило выражение сонного удивления. Казалось, Земля по ту сторону иллюминаторов возникла в этот же день и одновременно являлась прародительницей всего в мире. Их мысли вновь были целомудренными. Тошнота отступила, они чувствовали себя промытыми дочиста. Нелл и Шон, впервые очутившиеся в космосе, учились у Романа искусству передвижения. Твое тело парит, летает, словно ты вовсе не человек! Ты можешь поплавать в воздухе, хотя голова, конечно, пойдет кругом. А пока будешь плыть, повторяй про себя: медленно — это плавно, плавно — это быстро, медленно — это плавно, плавно — это быстро. День за днем путы их прежней жизни рвутся одна за другой, и все, чем они являются сейчас, — новое изобретение. Так оно и есть, сказал однажды Пьетро Роману, и тот согласился: так оно и есть.

Всего за несколько недель здесь, наверху, человек заметно худеет и бледнеет. Интересно, если бы люди оставались в космосе достаточно долго, принимали бы они в конце концов форму земноводных? — гадает Пьетро. Он провел на орбите уже почти шесть месяцев, впереди еще три. С этой раздувшейся головой и чахлым тельцем он ощущает себя головастиком. По мере атрофии тела жизнь напоминает ему о себе все реже. Проголодавшись, он ест, но носовые пазухи заложены настолько, что пища кажется безвкусной, да и вообще настоящего аппетита он не испытывает. Он спит, потому что должен, но сон по большей части чуткий, а не глубокий и крепкий, как на Земле. Такое чувство, будто организм отринул естественные потребности, системы охладились и все ставшие избыточными детали конструкции удалились ради большей эффективности. На фоне замедления и охлаждения тела яснее звучат мысли, похожие на звенящие вдали колокольчики. На орбите отношение к жизни легче, мягче и беззаботнее, и дело не в том, что мысли теперь другие — просто они стали менее многочисленными и более отчетливыми. Они не накрывают лавиной, как раньше. Они приходят, остаются с тобой, пока это в твоих интересах, а потом уходят.

После того как Роман провел в космосе примерно месяц, по ночам ему начала сниться жена. Он испытывал безумное, мучительное желание, пожирая взглядом ее худосочную наготу, белые следы от купальника на загорелой коже, темные волосы под мышками, линии ребер, сомкнутые запястья, вспотевшую от жары грудь. На короткое время мысли о ней озлобляли его, он словно пьянел от страсти. Где-то спустя неделю после одного такого сновидения Роман выходил в открытый космос вместе с Нелл, и на следующую ночь Нелл появилась в его сне. Действие разворачивалось в каком-то не знакомом Роману земном месте, в погруженной во мрак комнате-клетушке, стены которой были обшиты деревянными панелями. Голос Нелл доносился издалека, хотя ее тело прижималось к его. Роман настолько удивился, обнаружив ее рядом с собой, что это повергло его в своего рода экстаз. Где-то поблизости шла вечеринка, звучала музыка, но понять, откуда она раздается, было невозможно. Роман прижимал Нелл к себе, целовал в шею и с трепетом повторял ее имя. И хотя больше он ничего не запомнил, на другой день за завтраком ему было неловко даже смотреть на Нелл.

Сон не повторился, и Роман почувствовал, что последние нотки сексуальности в его теле смолкли. Казалось, оно поняло, что эти старания напрасны, и щелкнуло выключателем, после чего внутри наступили пустота и тишина.