По орбите

Виток 1, движение вверх

Роман просыпается рано. Выбирается из спального мешка, плывет сквозь темноту к окошку лаборатории. Где мы, где мы? Земля знает где. Сейчас ночь, а вон там видна суша. В поле зрения заползает гигантская тусклая туманность огней многонаселенного города посреди красновато-ржавого небытия; нет, это не один город, а два, Йоханнесбург и Претория, переплетенные, будто двойная звезда. Сразу за обручем атмосферы караулит Солнце; в следующую минуту оно выяснит горизонт и затопит Землю светом, восход продлится считаные секунды, а потом всюду и одновременно засияет день. Центральная и Восточная Африка внезапно становятся яркими и горячими.

Если брать все три миссии, сегодня — четыреста тридцать четвертый день Романа в космосе. Он ведет подсчет старательно. Начался восемьдесят восьмой день его нынешнего полета. За девять месяцев на орбите космонавт тратит где-то пятьсот сорок часов на физические упражнения. Участвует примерно в пяти сотнях утренних и дневных сеансов связи с американскими, европейскими и российскими коллегами из центров управления полетами. Четыре тысячи триста двадцать раз имеет возможность любоваться восходом, четыре тысячи триста двадцать раз имеет возможность любоваться закатом. Преодолевает расстояние почти в сто восемь миллионов миль. Проживает тридцать шесть вторников — сегодня, кстати, один из них. Пятьсот сорок раз проглатывает зубную пасту. Сменяет тридцать футболок, сто тридцать пять комплектов нижнего белья (чистый комплект каждый день — непозволительная роскошь, столько вещей негде хранить), пятьдесят четыре пары носков. Видит полярные сияния, ураганы, бури — их число неизвестно, а возникновение несомненно. Разумеется, наблюдает девять циклов Луны, их серебристой спутницы, которая проходит свои фазы спокойно, в то время как для членов экипажа дни утрачивают форму. Так или иначе, Луну они видят по несколько раз в сутки, иногда ее очертания странно искажаются.

Сегодня Роман добавит восемьдесят восьмой штрих к счету, который ведет на листке бумаги у себя в каюте. Не из желания ускорить ход времени, а ради того, чтобы связать его с чем-то исчислимым. В противном случае — в противном случае нарушается его собственное равновесие. Космос разрывает время на куски. В ходе подготовки их инструктировали: делайте отметку каждый день после пробуждения, проговаривайте: настало утро нового дня. Будьте честны с собой в этом вопросе. Настало утро нового дня.

Так оно и есть, но за этот новый день они обогнут планету шестнадцать раз. Увидят шестнадцать восходов и шестнадцать закатов, шестнадцать дней и шестнадцать ночей. Ища устойчивое положение, Роман цепляется за поручень возле иллюминатора; звезды Южного полушария исчезают из виду. Вы привязаны к Всемирному координированному времени, говорят им коллеги с Земли. Это истина, никогда не ставьте ее под сомнение. Почаще смотрите на часы, давайте разуму якорь, твердите себе, когда просыпаетесь: настало утро нового дня.

Так оно и есть. Но это день пяти континентов, осени и весны, ледников и пустынь, дикой природы и зон военных действий. Пока они путешествуют вокруг Земли сквозь скопления света и тьмы, предаются сложной арифметике силы тяги и положения в пространстве, скорости и датчиков, щелчок кнута, возвещающий о наступлении нового утра, раздается каждые полтора часа. Им нравятся дни, когда быстро отцветающая заря по ту сторону иллюминатора совпадает с началом их собственного дня.

В эту последнюю минуту темноты Луна почти полная и висит низко над пылающим кольцом атмосферы. Ночь будто не подозревает, что ее вот-вот сменит день. Роман представляет, как через несколько месяцев выглянет дома в окно спальни, отодвинет композицию засушенных женой цветов с неведомыми ему названиями, с усилием отворит запотевшее заклиненное окно, вдохнет московский воздух и уставится на Луну, точно на сувенир, который привез из отпуска в экзотических краях. Мгновение спустя вид со станции на Луну, притаившуюся сразу за атмосферой — не над ними, а на той же высоте, как равная рядом с равными, — заслоняет все, и мысль о доме и спальне улетучивается.

Когда Шону было пятнадцать, в школе им рассказывали о «Менинах». Речь шла о том, как картина дезориентирует зрителя и ему остается только гадать, на что именно он смотрит.

Это картина внутри картины, сказал учитель, приглядитесь внимательно. Смотрите сюда. Веласкес, ее автор, сам присутствует на своем полотне — вот он, за мольбертом, пишет картину, вернее, короля и королеву, но они находятся за пределами картины, там же, где и мы; они взирают на происходящее, и лишь их отражение в зеркале, расположенном в центре композиции, позволяет нам узнать, что они тоже здесь. Как и мы, король с королевой следят глазами за своей дочерью и ее фрейлинами, в честь которых и названо полотно — Las Meninas, «Фрейлины» по-испански. Кто же в действительности является главным персонажем этой картины — король и королева (чей парный портрет пишет художник и чьи белые отраженные лица, хоть и маленькие, видны посередине на заднем плане), их дочь (настоящая звезда в центре композиции, такая яркая и светлая на фоне окружающего полумрака), ее фрейлины (а также карлики и придворные из ее свиты и еще пес), человек в дверях, который, кажется, несет какое-то послание, Веласкес (чье присутствие на картине неоспоримо — это художник, стоящий за мольбертом и пишущий то ли портрет королевской четы, то ли собственно картину «Менины») или мы, зрители, ведь мы занимаем ту же позицию, что и король с королевой, тоже взираем на происходящее, и в ответ на нас взирают и Веласкес, и инфанта, и зеркальные отражения короля и королевы? А может, главным героем является искусство как таковое (которое представляет собой набор иллюзий, уловок и хитростей в рамках жизни) или жизнь как таковая (которая представляет собой набор иллюзий, уловок и хитростей в рамках сознания, стремящегося постичь бытие через ощущения, мечты и искусство)?

А может, добавил учитель, это просто картина ни о чем? Всего лишь изображение нескольких человек в комнате и зеркала на ее стене?

Шон, который в пятнадцать лет не интересовался живописью и уже знал, что хочет стать летчиком-истребителем, воспринял этот урок как образчик бесполезности. Картина ему не особенно понравилась, да и вопрос, что на ней представлено, не пробудил у него любопытства. Пожалуй, и вправду всего лишь комната, люди и зеркало на стене, но Шону даже не захотелось поднимать руку, чтобы высказать мнение вслух. Сперва он выводил в блокноте геометрические рисунки, затем изобразил человека на виселице. Девушка, сидевшая рядом с Шоном, увидела эти каракули, подтолкнула его, приподняла брови и украдкой улыбнулась, а много лет спустя, выйдя за него замуж, подарила ему открытку с репродукцией картины «Менины», которые считала символом начала их общения. И когда спустя еще несколько лет он был в России, готовился к полету в космос, на обратной стороне этой открытки жена убористым почерком кратко изложила то, о чем говорил учитель на уроке, — сам Шон, разумеется, все давно позабыл, зато жена помнила ясно, и это нисколько не удивило его, ведь она была самым умным и проницательным человеком, которого он знал.

Открытка хранится у него в каюте. Проснувшись нынче утром, Шон всматривается в репродукцию, изучает все возможные сюжеты и перспективы, которые жена перечислила на обороте. Король, королева, фрейлины, девочка, зеркало, художник. Шон не сразу осознает, что его взгляд прикован к открытке. Ему чудится, будто он не досмотрел сон, в голове роятся беспорядочные мысли. Шон выбирается из спального мешка, надевает беговую форму и, направляясь к пищеблоку за кофе, видит в иллюминаторе ни на что другое не похожую северную оконечность Омана, вдающуюся в Персидский залив. Над темно-синим Аравийским морем плывут пылевые облака, вот огромное устье Инда, а вон там Карачи, — невидимый сейчас, при свете дня, ночью город превращается в сложную сеть штрихов, навевающую Шону воспоминания о геометрических рисунках школьных лет.

По произвольно выбранному временному измерению, которое принято здесь, где времени как такового не существует, сейчас шесть утра. Остальные встают.

Глядя вниз, члены экипажа понимают, почему планету называют матерью-Землей. Все они подчас испытывают это же ощущение, проводят параллель между Землей и матерью, что, в свою очередь, заставляет их чувствовать себя детьми. В чисто выбритом андрогинном покачивании, в шортах утвержденного образца и вязкой еде, в соке, который пьют через соломинку, в праздничной гирлянде, в ранних отходах ко сну, в вынужденной невинности подчиненных долгу дней — все они здесь, наверху, вдруг забывают, что являются астронавтами, и возвращаются в детство, становятся маленькими, беспомощными. Величественная родительница непрерывно наблюдает за ними с той стороны стеклянного купола.

В последние дни это чувствуется как никогда остро. В пятницу вечером Тиэ приплыла в российский сегмент станции, где ее коллеги готовили ужин, и с бесцветным от потрясения лицом проговорила, моя мать умерла. Шон выпустил из рук пакетик лапши, и тот закачался над столом; Пьетро переместился на три фута, склонил голову и взял руки Тиэ в свои настолько плавным движением, что оно выглядело отрепетированным; Нелл же неразборчиво забормотала — что? как? когда? что? — и увидела, как бледное лицо Тиэ вдруг покраснело, будто произнесение этих слов усилило ее горе.

Начиная с момента, когда услышали эту трагическую новость, члены экипажа то и дело ловят себя на том, что смотрят вниз на Землю, которую облетают (траектория кажется извилистой, что, впрочем, не так и далеко от истины), а в голове на разные лады повторяется одно и то же слово — «мать». Отныне этот крутящийся сияющий шар, который за год невольно совершает оборот вокруг Солнца, — единственный родитель Тиэ. Она осталась сиротой: ее отец умер десять лет назад. Только про этот шар Тиэ теперь и может сказать, что он подарил ей жизнь. Без него жизни нет. Без этой планеты жизни нет. О чем тут еще рассуждать.

Придумай что-нибудь новое, периодически велит каждый из них самому себе. Мысли, которые приходят в голову на орбите, слишком помпезны и стары. Придумай что-нибудь новое, абсолютно свежее, такое, чего еще никогда не было.

Однако новых мыслей нет. Есть лишь старые мысли, рожденные в новые мгновения, например, такая: без Земли нам всем конец. Без ее милости нам не прожить и секунды, мы — моряки в водах опасного темного моря, без нашего корабля-Земли мы утонем.

Никто из них не знает, что сказать Тиэ, какое утешение предложить тому, кто переживает шок от тяжелой утраты, находясь в космосе. Разумеется, ты хочешь вернуться домой и проводить близкого человека в последний путь. Слова не нужны; взгляни в иллюминатор, и ты увидишь, как сияние удваивается, учетверяется. Отсюда Земля похожа на рай. Она струится цветом. Слепит обнадеживающим цветом. С Земли люди смотрят вверх и думают, что рай где-то в другом месте, а вот астронавты и космонавты подчас говорят себе: возможно, все мы, рожденные на Земле, уже умерли и находимся в загробном мире. Если после смерти нам предстоит отправиться в невероятное, с трудом воображаемое место, им вполне может оказаться этот блестящий далекий шар с его чудесными одинокими световыми шоу.