По орбите

Виток 8, движение вниз

Занимаясь фридайвингом, Нелл иногда размышляла: может, это похоже на то, что чувствуют астронавты? Находясь здесь, наверху, она иногда закрывает глаза и думает: это похоже на то, что чувствуют дайверы. Медленные, парящие движения тела, спокойные, точно плывешь в воде. И то, как члены экипажа перемещаются по лабиринту станции, словно лавируют среди обломков затонувшего корабля, — тесные отсеки, люки, открывающиеся в узкие трубы, переплетения которых складываются в до того однообразные узоры, что перестаешь понимать, откуда ты стартовала и где окажется Земля, когда ты выглянешь наружу. А когда выглядываешь, любая клаустрофобия мгновенно превращается в агорафобию либо ты начинаешь испытывать обе фобии.

Она перетаскивает грузовые мешки из одного места в другое. Все, что можно сжечь, все, что не вернется на Землю, складируется: пакеты с пищевыми отходами, мусор, использованные салфетки, туалетная бумага и бумажные полотенца, штаны, футболки, носки, нижнее белье и полотенца для тела, спортивная одежда, пропитанная потом многих недель, старые тюбики зубной пасты, пустые пакетики из-под еды и питья, отстриженные ногти и волосы — все это в конце концов будет перенесено на грузовой корабль, который прилетит на следующей неделе, и через два месяца, когда он отстыкуется и благополучно сгорит в атмосфере, для уцелевших частичек отходов начнется новая долгая жизнь на околоземной орбите. Словом, сейчас Нелл занимается чисто физической работой — перемещает большие кубы груза, точно собирает гигантскую трехмерную головоломку. Как в автодоме, места на космическом корабле всегда недостаточно, везде все забито битком, ты прижимаешь вещи ногами и привязываешь, чтобы не уплывали. Когда Нелл и Антон сталкиваются в дверном проеме, оба переворачиваются набок и проскальзывают мимо друг друга, при этом кончик ее носа легко касается небольшой выпуклости его живота.

Однажды она путешествовала в таком автодоме. Раз Нелл помнит об этом, значит, поездка состоялась незадолго до смерти матери; следовательно, Нелл было года четыре или пять. Как сама Нелл в эти минуты, мать тогда рассовывала пакеты по разным углам — в маленькие кухонные тумбочки с отслаивающейся пленкой, под сиденья стульев, в узенький шкаф в спальне, в навесные шкафчики, щелкавшие мебельными магнитами (это щелканье не умолкало целыми днями). Мать хлопотала почти бесшумно и так старалась, будто они переезжали, а не отдыхали в отпуске. Впрочем, они действительно часто переезжали, и в жизни семьи даже был период, который отец впоследствии назвал междомьем (где же они жили? Нелл всегда полагала, что у дальних родственников или у друзей), но он ни разу не упоминал, что они когда-либо жили в автодоме, — такое она наверняка удержала бы в памяти.

Снаружи слабый свет — Нелл сразу узнает в этой предвечерней строгости Северную Европу; ступенчатые построения облаков, под которыми темнеют бесчисленные оттенки коричневого. По правому борту южное побережье Ирландии, где находится ее муж, и Англия; обогнув эти берега, они направляются через центр Европы на юг. Есть какая-то неуклонная целеустремленность в их вращении по орбите, в том, что они, кажется, все время подползают к бледному гребню Земли, но никогда его не достигают. Это не обескураживает их, и они продолжают двигаться все так же терпеливо и воодушевленно. По мере продвижения на юг цвета меняются: коричневые светлеют, палитра становится не такой мрачной, зеленые тона варьируются от темной зелени горных склонов до изумрудного оттенка речных русел и бирюзы моря. Насыщенный пурпурно-зеленый цвет обширной дельты Нила. Коричневый делается персиковым, делается сливовым; Африка под ними — настоящий батик с абстрактным узором, а Нил — разлив кобальтовой гуаши.

По выражению мужа Нелл, Африка из космоса выглядит как полотна позднего Тернера — эти пропитанные светом, свободные от условностей формы пейзажи густыми мазками. Как-то раз он заметил, что, если бы оказался когда-нибудь там, где она сейчас, провел бы весь отмеренный ему срок в слезах, беспомощный перед лицом неприкрытой красоты Земли. Но он никогда не окажется там, где сейчас она, потому что, к своему собственному разочарованию, не может жить без твердой почвы под ногами. Ему нужна стабильность внутри и снаружи, жизнь должна быть безыскусной, иначе она начнет его подавлять. Есть люди вроде него (так он сам утверждает), которые склонны усложнять свою внутреннюю жизнь, потому что испытывают слишком много чувств одновременно, путаются в них и потому нуждаются в максимально простой внешней обстановке. Например, дом, поле, несколько овец. А есть люди, которым каким-то чудом удается упростить свою внутреннюю жизнь так, что им не страшны никакие внешние вызовы, сколь угодно сложные. Эти люди способны поменять дом на космический корабль, поле на вселенную. И хотя он отдал бы ногу за то, чтобы войти в их число, обмен явно был бы неравноценным, ведь разве будет от его ноги какая-нибудь польза тому, у кого уже есть безграничность?

Безграничности нет ни у кого, сказала она. В ответ он полюбопытствовал, готова ли она когда-нибудь отправиться на Марс, зная, что полет продлится не менее трех лет и что она, возможно, не вернется на Землю. Да, ответила она без малейшего колебания, и ей было трудно понять, почему кто-то выбрал бы другой вариант. Я хочу этого хотеть, продолжил он. Хочу быть человеком, который хочет полететь на Марс, но знаю, что свихнусь по дороге. Именно я буду тем пассажиром, который сойдет с ума и поставит миссию под угрозу, и ради общего блага организаторам придется меня усыпить. Да ладно тебе, нежно отозвалась она (хотя в глубине души была того же мнения).

Последний на сегодня мешок Нелл помещает в шлюзовую камеру, где хранятся скафандры — призрачные покачивающиеся существа, испытавшие на себе суровость космического пространства. Доведется ли еще хоть раз выйти туда в одном из них? Пребывание за пределами корабля и вправду напоминает фридайвинг. Однажды благодаря биолюминесценции Нелл посчастливилось заниматься дайвингом ночью — вокруг нее сверкали звезды. Твои легкие полны воздуха, тело и вода становятся похожими, сливаются воедино, разум спокоен и собран.

Они с мужем почти ежедневно обмениваются фотографиями; он присылает то снимок озера и горы на фоне кровавого заката, то крупный план сосульки, овечьего уха, цветка или столба ворот, то снова моря или облаков, которые отражаются на мокром песке, то ночного неба с кружком, нарисованным в том месте, где прямо над ним пролетала космическая станция. На снимке ее не видно, зато подпись к нему гласит: Ты находишься/находилась здесь. К моменту, когда ты получишь эту фотографию, говорилось в его письме, ты успеешь обогнуть мир еще восемь или девять раз. Согласись, сказал он, мужу, чья жена летит над его головой со скоростью семнадцать тысяч миль в час, приходится несладко. Он никогда не знает, где она и где ее искать.

В ответ она присылает ему фото Земли, звезд и Луны, модулей, своей каюты, членов экипажа и их совместных ужинов. Фото Ирландии, которая всегда хотя бы частично скрыта облаками. Фото себя на велоэргометре в лучах беспощадного, не оставляющего в покое неонового света, среди серпантина кабелей, проводов, экспериментальных стоек, камер, компьютеров, воздуховодов, вентиляционных отверстий, решеток, люков, переключателей, панелей. Вообще-то муж всегда знает, где ее найти. Местонахождение Нелл тщательно задокументировано и общеизвестно, она пребывает на фиксированной орбите, предсказуемой с точностью до миллисекунды. Она может быть в любом из семнадцати модулей, но нигде более. За исключением того случая, когда парила снаружи, в открытом космосе — но даже тогда ее страховали фалы и за ней наблюдали сотни глаз.

Можно сказать, Нелл в ловушке. Тогда как ее муж волен перемещаться, куда ему заблагорассудится. Их отношения длятся шесть лет, пять из которых они женаты; четыре года из этих пяти она проходила предполетное обучение; из этих четырех лет они провели вместе лишь несколько месяцев; из этих нескольких месяцев они и трети не прожили в Ирландии, в унаследованном им семейном доме, куда он в прошлом году переехал с чемоданом вещей, потому что, раз уж он проводит большую часть жизни один, лучше жить там, чем в их лондонской квартире, где у него нет ни сада, ни свободного пространства, ни ощущения, кто он такой. И вот теперь он обитает в стране, которую она едва знает, в стране, которая представляется ей такой же мифической, как и ему — виды планеты из космоса. Край, где произрастает тростник, болотный хлопок, можжевельник и фуксия. Его владения, снимок его на фоне собственного поля, его силуэт меркнет на фоне пылающего заката. (Кстати говоря, кто его фотографировал?)

И тогда она спросила его: кто из нас человек-загадка? На что он ответил: мы оба. Каждый по-своему, но в равной мере. В твоей голове теснятся аббревиатуры, в моей — названия овечьих болезней. Мы оба в равной мере люди-загадки.