По орбите

Виток 15

От антарктического шельфового ледника они проплыли сквозь темноту на северо-восток, пересекая просторы неизведанного ничего. Все спят. Внизу скользит Индийский океан, а весь прочий мир, кажется, его нисколько не беспокоит. На то, что под ними крутится планета, сейчас намекают только блеклая оранжевая линия атмосферы да Луна, такая близкая и надежная. При этом сквозь атмосферу видны звезды, и возникает ощущение, словно этот внешний край Земли сделан из стекла или что планета накрыта стеклянным куполом. И пока их корабль движется по орбите навстречу непрерывно обновляющемуся горизонту, кажется, что миллиарды звезд с шипением устремляются далеко ввысь.

Может быть, в мире нет ничего, кроме этого корабля, бесшумно скользящего вокруг невидимой скалы? Вероятно, именно так рассуждали первооткрыватели, блуждая в слепой тьме морей, находясь за много месяцев и тысяч миль от берега, в существовании которого не были уверены: они ощущали такую близость с Землей, точно были единственными людьми в целом свете, и это ощущение дарило им краткие мгновения умиротворенности.

На часах здесь, наверху, начало четвертого. Там, внизу, в десятках и сотнях миль друг от друга, медленно пульсируют ослепительные молнии, и атласная тьма становится молочно-белой от грозовых облаков. Приближается экватор. Он несет с собой пронзительно яркую звезду, необъятный Вифлеемский свет. Скорее это свет тянет их за собой, нежели они следуют за ним; волна рассвета смывает ночь в сторону хвоста корабля, а облака (остатки завершившегося тайфуна) вытягиваются ввысь вихревыми пиками фиолетового и персикового цвета.

Внезапный дневной свет оглушает, будто удар сотни литавр. Через несколько минут они оставляют позади океан; над Мальдивами, Шри-Ланкой и оконечностью Индии спеет утро. Мелкие отмели и песчаные пляжи Маннарского залива. По правому борту — берега Малайзии и Индонезии, где песок, водоросли, кораллы и фитопланктон окрашивают воду в переливчатые зеленые тона, но уже через мгновение на горизонте повисают неспокойные облака недавнего шторма, идиллический вид становится тусклым и тревожным. По мере подъема к восточному побережью Индии облака редеют; утро крепнет, уверенно воцаряется на короткое время, а на Бенгальский залив уже наползает туманная дымка, легкие облака бессчетны; заиленное устье Ганга открывается в направлении Бангладеш. Умбровые равнины и охристые реки, бордовая долина тысячемильной горной гряды. Гималаи — крадущийся иней; Эверест — едва различимая точка. По другую сторону хребтов Тибетское нагорье густо разрисовывает свежей коричневой краской ландшафт, испещренный штрихами ледников и рек и пестрящий замерзшими сапфировыми озерами.

Вверху, по диагонали над величественными горами Китая, возникает едва различимое пятно ржавчины — необыкновенный осенний цветок долины Цзючжайгоу, за ней — пустыня Гоби. На первый взгляд она видится незатейливой, но если присмотреться, можно заметить бесстрашные мазки кисти художника, который замечает в песке движение вод, а в коричневом — проблески сине-зеленого, лилового, лимонного и малинового, наносит на засуху оттенки разлитой нефти, а каньоны превращает в перламутровые раковины. Корабль поднимается дальше, приближается к послеполуденной Северной Корее и устремляется выше, в сторону Хоккайдо. Япония — черточка, переходящая в многоточие. Одиннадцать витков и шестнадцать часов назад они миновали ее на спуске, теперь движутся мимо нее вверх, над рукавом русских островов, тянущихся вдоль Тихоокеанского хребта, скользят над Беринговым морем. Суша скрывается из виду изящно, будто шелковая нижняя юбка.

В эти минуты у них возникает ощущение, словно они покоряют континенты и взбираются на гребень Земли. Вверх и по еще одной широкой четкой дуге над северной частью Тихого океана. Хотя орбита обходит планету по прямой линии, вращение планеты создает впечатление, что орбита петляет вверх и вниз, на север и на юг, волнообразными движениями от края Полярного круга до южных морей. И сейчас, в самой северной точке, она снова опускается. Слева вдали блестит гладкий ломкий леденец, указывающий на местоположение Аляски. Безоблачная хрустящая карамелька из белой патоки. Когда южнее опять пасмурнеет, вид по ту сторону иллюминаторов превращается в текучий водоворот льдин и облаков. Длинный хвост полуострова Аляска. Беглый взгляд на сушу, фьорды и заливы. Горный хребет, напоминающий шипастую спину динозавра. Тающие льдины. Канадское побережье по левому борту смотрится не как побережье, а как материк, развалившийся на куски от удара кувалдой.

До прибытия сюда у них было ощущение, что существует некая другая сторона мира, нечто далекое и недосягаемое. Теперь же они видят, как континенты переходят один в другой, будто заросшие сады: Азия и Австралазия вовсе не разделены, а соединены островами, которые тянутся между ними цепочкой; Россия и Аляска находятся нос к носу, их разделяет лишь узкая лужица. Европа без всякой помпы перетекает в Азию. Континенты и страны следуют вереницей, Земля представляется бесконечной взаимосвязью всего и вся, эпической поэмой, состоящей из свободно слагающихся строк. Она не оставляет шанса на противостояние. И даже когда океаны приходят и приходят, приходят и приходят, будто где-то разматывается бесконечная катушка, и представление о суше, представление обо всем, что не является сверкающей синевой, тускнеет, и каждая страна, о которой ты когда-либо слышал, кажется, оскальзывается и падает в пещеру космического пространства, даже тогда ты не ожидаешь ничего другого. Ничего другого нет и никогда не было. Когда в иллюминаторе вновь показывается Земля, ты думаешь, надо же, точно пробудился от пленительного сна. А когда ее сменяет океан, говоришь себе, надо же, точно пробудился от одного сна посреди другого. Спустя какое-то время этих сновидений становится так много, что ты больше не можешь и не пытаешься отыскать выход, а просто паришь, крутишься и летишь на сто миль в глубь сна.

Внизу властвует ночь. На востоке горизонт начинает размываться. Сюда ночь еще не добралась, но уже приближается. Под ними Тихий океан, извивающейся кривой проходят заснеженные вершины Сьерра-Невады, в зум-объектив можно увидеть вдалеке Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Сан-Диего, впечатанные в сушу, которая, в свою очередь, впечатывается в море: четко прочерченная белая линия побережья, пепельно-сероватый оттенок опаленных жарой кустарников. Плодородные прибрежные равнины Нижней Калифорнии. Тощая шея Центральной Америки. Вскоре и эти ландшафты вытесняются из поля зрения.

Иногда стремительность орбитальных витков утомляет и сбивает с толку. Они покидают один континент и через четверть часа оказываются над следующим, и порой им трудно отделаться от ощущения, оставленного предыдущим континентом, он повисает у них за плечами, вся эта жизнь, которая приходит и снова уходит. Континенты проносятся мимо, будто поля и деревни за окном поезда. Дни и ночи, времена года и звезды, демократии и диктатуры. Только ночью, во сне, и можно выбраться из этого вечного бегового колеса. И даже во сне вращение Земли ощущается так же явно, как присутствие человека, который мог бы лежать рядом с тобой. Ты просто чувствуешь ее. Чувствуешь все дни, пробивающиеся сквозь твою семичасовую ночь. Все мерцающие звезды, настроение океанов и перебежки света по коже. Если бы Земля на секунду остановилась, ты бы тотчас почуял неладное и проснулся в испуге.

Сорок минут назад был рассвет, а на востоке уже маячит ночная тень. Вроде бы ничего особенного, просто пятнышко по левому борту. Синее стало фиолетовым, только и всего. Зеленое стало фиолетовым, белое стало фиолетовым, Америка — ну или то, что от нее осталось, — фиолетовой. Нет, Америку больше не видно. Ночь расправила сине-зеленую ткань Земли. Они снова пересекают экватор с севера на юг, Луна тускнеет и делается на градус толще. Внезапно терминатор, словно рассердившись, стирает с лица Земли дневной свет, и звезды вспыхивают, как неизвестно откуда взявшиеся подснежники. Во сне экипаж вдруг ощущает тяжесть навалившейся ночи — огромную лампочку-планету кто-то выключил. Они погружаются в сон еще глубже.

Открытое море, южная часть Тихого океана у берегов Эквадора и Перу, Кито и Лима — предвестники появления суши. На тысячи миль вдоль побережья сверкают молнии, над водой колеблется след нимбового облака длиной около двух тысяч миль, по земле тянется горный вал протяженностью четыре тысячи миль. В самой непроглядной тьме, где нет городов, лежит лоскутное одеяло из оранжевых точек — это пылает тропический лес. Он горит до самого края Анд. Он простирается до востока Бразилии, до Парагвая и Аргентины, — орбита пролегает над континентом огня. Внизу, в Буэнос-Айресе, теснятся двенадцать миллионов человек, центр сменяют пригороды, сельскохозяйственные угодья, чернота, устье реки вливается в океан, а вскоре в поле зрения возникает Южный полярный круг.

Неповторимый Южный полюс, спрятанный во чреве Земли, сумеречно мерцает на фоне бескрайней ночи, однако здесь, в этих более северных широтах, небо густое и полное галактик. Ты смотришь прямо в сердце Млечного Пути, притяжение которого настолько сильно и неотвратимо, что ночью иногда мерещится, будто орбита оторвется от Земли и ринется туда, в эту глубокую, плотную массу звезд. Миллиарды и миллиарды звезд излучают собственный свет, так что язык не поворачивается назвать окружающее пространство темным.

Начинается длинный отрезок маршрута над Южной Атлантикой, примерно две тысячи миль до южной оконечности Африки. Если бы члены экипажа выглянули в иллюминаторы и их глаза привыкли к слабому свету, у них возникло бы не ощущение пустоты, а огромное утешение от чего-то, что им никогда не постичь и не понять. Затерянный посреди мира, их корабль какое-то время плывет сквозь эту ночь.

Вспыхивающие огни Кейптауна напоминают коготь, указывающий на начало — или конец — континента протяженностью в несколько тысяч миль. Корабль продвигается вдоль африканского побережья мимо Мозамбика, Танзании, Кении, Сомали. Пыльно-коричневая в лунном свете, Африка кое-где прикрывается облаками и вздрагивает всем телом от разрядов ярких молний. Городских огней почти не видно. Вот Мапуту и Хараре, вон там Лусака, впереди Момбаса, и каждый из этих городов смотрится горсткой золотых монет на отрезе гобеленовой ткани, их не соединяют ни освещенные фонарями дороги, ни городские агломерации. Слабая заселенность делает эти проваливающиеся в бездну земли бархатисто-прекрасными, ты чувствуешь, что вот-вот упадешь, но с каждой последующей секундой планета все больше становится похожа на саму себя, и вскоре ты движешься по ее следу через Аденский залив на Ближний Восток.

Огни Салалы на Аравийском море, электрический визг посреди мягко закручивающейся пустыни; если бы Абу-Даби, Доха, Маскат вошли в поле зрения минутой раньше, они украсили бы побережье, будто драгоценные камни, но время ночи истекло — снова восходит солнце, темноту пронзают серебряные копья. За то время, что члены экипажа находятся в космосе, по ту сторону иллюминаторов промелькнули тысячи рассветов, сотни рассветов они встречали воочию и, если бы сейчас не спали, непременно выплыли бы из кают и встретили еще один. Они не понимают, как такое возможно: вид за окном бесконечно повторяется и в то же время каждый раз — каждый раз! — рождается заново. Они подняли бы крышки с куполообразного иллюминатора и осознали себя одинокими головами и телами в космическом вакууме. Болтающимися в маленьком пузыре с пригодным для дыхания воздухом. Чувство благодарности было бы настолько всеобъемлющим, что они ничего не смогли бы с ним поделать, ни одно слово или мысль не смогли бы с ним сравниться, и они закрыли бы на мгновение глаза. Земля осталась бы на внутренней стороне век яркой и геометрически совершенной сферой, и можно было бы гадать, что это — остаточное изображение или проекция разума, который знает планету уже так хорошо, что способен нарисовать ее без подсказок.

Каждый восход солнца такой же необъятный и яркий, как все предыдущие, и от каждого у них замирают сердца. Каждый раз, когда тонкое лезвие света вспарывает темноту и выпускает Солнце, на мгновение оно остается безупречной звездой, а затем из него, точно из опрокинутого ведра, выливается, затапливая Землю, свет; каждый раз, когда ночь за считаные минуты становится днем; каждый раз, когда Земля ныряет в глубины космоса и из каких-то бесконечных запасов достает новый день, день за днем, день за днем, каждые полтора часа, — их сердца замирают.

Бледные рассветные города на берегу Оманского залива уже позади. Вот розовые горы, лавандовые пустыни, а впереди Афганистан, Узбекистан, Казахстан и тусклое круглое облако Луны. Иногда, пролетая над Казахстаном, им бывает трудно осознать, что оттуда они стартовали и туда же вернутся. Что единственный способ добраться домой — прорваться в атмосферу сквозь пламя, с почерневшими стеклами, и молиться, чтобы тепловой экран выдержал, парашюты и двигатели мягкой посадки включились, а все тысячи взаимодействующих деталей работали слаженно. Трудно осознать, что шепчущая линия, названная людьми атмосферой, и есть барьер, который им предстоит преодолеть. Что им придется вертеться внутри пылающего шара, прежде чем тормозной парашют рванет их ввысь и они увидят луга и диких скакунов на казахстанских равнинах.

Во сне экипаж совершил еще один полный полуторачасовой облет вокруг Земли, пятнадцатый из шестнадцати витков за день. По правому борту теперь видны только заснеженные Гималаи, устремляющиеся вдаль, словно дорога — широкая, открытая, бесконечная. К югу от гор расположены города Лахор и Нью-Дели, которые в сиянии дня бледнеют и почти сливаются с ландшафтом. Поглощаются топографией дикой природы, которая, кажется, ничего не знает о человечестве. Она знает лишь эту горную цепь, тянущуюся куда-то на юг.

В разгар утра добираются до России, и в ярком свете Земля снова превращается в стеклянный шарик посреди черного-пречерного космоса. Выглядит всеми покинутой и хрупкой, ведь ближайшие к ней звезды и планеты сейчас не видны. В то же время она — полная противоположность хрупкости. На ее безупречной поверхности нет ничего, что могло бы сломаться, мало того — кажется, там вообще ничего нет; чем дольше смотришь, тем менее материальной она представляется и тем сильнее напоминает привидение, святой дух.

Земной шар прокатился под ними в очередной раз и продолжает катиться дальше. С каждым витком они смещаются на несколько градусов к западу, а когда корабль снова возьмет курс на север, полтора часа спустя они пролетят над Восточной Европой, где наступит новый день. По заснеженному ландшафту тянутся синие полоски. Орбита проходит неподалеку от самой северной точки и закругляется у нижнего края Северного полярного круга. За ним лежит Северный полюс, который никогда по-хорошему не рассмотришь. От России корабль спускается в сторону Тихого океана и летит над ним пять тысяч миль.