По орбите

Виток 16

Тем временем четверо астронавтов в похожем на наперсток командном модуле приближаются к лунной орбите. Приступают к первой фазе торможения двигателями. А вы знали, спрашивают их с наземной станции по радиосвязи, что недавно зафиксировали рекорд по количеству ударов молнии, пережитых одним человеком? Предшествующий рекорд насчитывал семь, но на прошлой неделе в Китае некий мужчина уцелел после восьмого в своей жизни удара. Ух ты, отзывается кто-то из экипажа, он что, громоотвод с собой таскает? На что только народ не идет ради новых рекордов, смеются остальные, а голос из динамика рассказывает, что в восьмидесяти четырех процентах случаев от ударов молнии погибают мужчины. Хм, похоже на правду, комментирует одна из женщин — членов экипажа. Живи глупо, умри молодым. А кстати, что было с той коровой, увязшей в торфяном болоте, про которую вы рассказывали нам вчера вечером? Ее вытащили, отвечает голос. Она проторчала там целый день, но люди взяли ремни, приехали туда на пикапе «мицубиси» и вытянули ее из трясины. Надеюсь, она отблагодарила их молоком. Как выглядит Луна оттуда, где вы сейчас находитесь? Серой и мрачноватой, как толстый седой старик, говорят они. Слегка побитой жизнью, но по-своему гостеприимной. Когда достигнем Южного полюса, будет приблизительно видно, куда мы прилунимся. Это настолько потрясающе, мы и подумать не могли. Уже через девять часов мы доставим вас туда целыми и невредимыми, раздается из динамика. Если Господь смилостивится и ветер будет попутным, говорит кто-то, а другой усмехается: столько усилий, и все ради спасения коровы.

Если бы кто-нибудь мог наблюдать за движением лунного модуля снаружи, он увидел бы, как тот перемещается по созданной человеческими стараниями, но давно заброшенной дороге между двумя крутящимися сферами. Увидел бы, что здесь, снаружи, они совершенно не страдают от одиночества, потому что вынуждены лавировать среди роящихся спутников, скоплений всевозможных объектов, вращающихся вокруг Земли, двухсот миллионов вышвырнутых сюда объектов. Действующие спутники, обломки разрушенных спутников, естественные спутники, брызги красок, замерзший охладитель для двигателей, верхние ступени ракет, фрагменты «Спутника-1», «Иридиума-33» и «Космоса-2251», частицы выхлопных газов от твердотопливных ракет, потерянная сумка с инструментами, положенная не на место камера, упавшие плоскогубцы и пара перчаток. Двести миллионов объектов вращаются по орбите со скоростью двадцать пять тысяч миль в час и подвергают фасад космического пространства пескоструйной обработке.

Взгляд снаружи позволил бы увидеть, как лунный космический корабль на цыпочках пробирается сквозь эти горы мусора. Проходит низкую околоземную орбиту, самый загруженный и засоренный участок Солнечной системы, получает новую топливную инъекцию и катапультируется в направлении Луны. Мусора на этом отрезке пути меньше, полет продвигается благополучно. Ракета стоимостью несколько миллиардов мчится на всех парах, дальше и дальше, прочь от космического мусора, прочь от горящей неистовой сверкающей Земли, точно удирая с места преступления. Прочь от грубого разрушительного тайфуна и потока смытых домов, которые несутся по улицам и превращаются в пороги, а масштабы бедствия таковы, что их пока вообще невозможно измерить. Прочь от планеты, которую люди взяли в заложницы и держат под дулом пистолета, а она пошатывается на своей орбите. Прочь отсюда, в сторону новых девственных просторов, выставленных на продажу, этого нового черного золота, этой новой области, созревшей для освоения. По этому космическому коридору длиной в четверть миллиона миль.

На борту орбитальной станции Антон, Роман, Нелл, Тиэ, Шон и Пьетро спят в трубчатых модулях, которые ежедневно обстреливаются снаружи различными объектами и испещряются вмятинами. Они висят в своих каютах, будто летучие мыши. Антон ненадолго просыпается и обнаруживает, что прижимает кулак к щеке. Его первая и единственная мысль — о корабле, летящем на Луну; эту мысль сопровождает пронзительное чувство детской радости, которое лопается, как пузырь, когда он снова засыпает. На мониторе Пьетро, прикрепленном к консоли возле его головы, беззвучно появляется сообщение от жены со ссылкой на новость о страшных разрушениях, посеянных тайфуном, которая останется непрочитанной до утра. На мониторе Шона тоже висит непрочитанное сообщение от дочки: видео про козу, прыгающую на батуте, и подпись: ЯТЛ!

Крышки иллюминаторов опущены, в модулях царит темнота. Роботизированная станция, силовой тренажер, компьютеры с графиками работы на следующий день, которые сейчас закачиваются туда коллегами с Земли; камеры и микроскопы, стопки грузовых мешков, боксы с перчатками для экспериментов, биолаборатория и клетки с мышами, так называемый пруд, где складируются емкости с питьевой водой, Антоновы побеги гороха и капуста, скафандры в шлюзовой камере, сурово кивающие человеческие куклы, источающие горелый запах космоса.

Уже почти пять утра, скоро прозвонит будильник, и Роман сквозь полудрему осознает, что они летят где-то в районе Туркменистана, Узбекистана, а значит, вдали появляется Юг России, эта далекая загогулина между Черным и Каспийским морями. За ночь города покрылись первым снегом — Самара и Тольятти на рассеченных берегах Волги, черной змеей проскальзывающей через белый простор.

Иногда Роману кажется, будто каждый виток орбиты вписан в его тело. Он находится здесь уже почти полгода и знает маршруты, по которым станция перемещается над Землей, знает последовательность витков, их повторяющийся узор. Даже сквозь сон он смутно ощущает блики солнца на золотых куполах тольяттинского собора — вспышку света, возникающую словно из ничего. Немного южнее лежит треугольник Волгограда, который космонавты и астронавты видят сверху, когда летят из Звездного городка в Казахстан на запуск; если видишь за иллюминатором самолета Волгоград, сразу понимаешь, что граница с Казахстаном уже близко и сейчас Россия, а вместе с ней все и вся останется позади.

Трещина, образовавшаяся с внешней стороны корабля, расширяется на один-два миллиметра. Рисунок разбегающихся от нее бороздок чем-то напоминает аэрофотоснимок дельты Волги. Эта трещина расположена не так уж далеко от головы Романа, по ту сторону тонкой оболочки корпуса из алюминиевого сплава, и никакие заплатки из эпоксидного состава или каптоновой ленты не сдержат ее разрастания. Давление в российском модуле падает минимально, едва заметно, недостаточно сильно, чтобы сработали датчики, и стрелки на часах продолжают описывать круги, отсчитывая время, оставшееся до пробуждения и резкого наступления нового дня, стремительного и рукотворного.

Если пересечешь корабль по всей его длине до хвостовой части, через люки, которые становятся все уже, а модули все старее, и заберешься сюда, в самый конец, в этот изношенный советский бункер, где спят Антон и Роман, ты увидишь стол с неубранными остатками ужина (дурная привычка членов экипажа — вечно откладывать уборку на завтра) — несколько ложек, пристегнутых с помощью липучек, рядом с ложками — два вакуумных пакетика из-под оливок, набитых забрызганными борщом салфетками, четыре лениво вращающиеся в воздухе крошки от медовых сот, временно пойманных в ловушку равнодействующих сил: вентиляционная система модуля толкает их в одну сторону, вентиляционная система корабля — в другую; внизу к стене прикреплены запечатанные пакеты с хлебом в кубиках.

На стене, на расстоянии вытянутой руки от парящих крошек висит фотография Сергея Крикалёва — худощавого, аккуратного и загадочного, с небольшими ушами, голубыми глазами и слегка меланхоличным выражением лица, напоминающим улыбку Джоконды. Именно он, Крикалёв, был одним из первых людей на этом корабле, и именно он первым включил свет, который проник сквозь иллюминаторы в темную пустоту вокруг.

Кажется, он знает: что-то подходит к концу, как всегда непременно заканчивается что-то хорошее — распадом и разрушением. Через эту орбитальную лабораторию, через этот научный эксперимент по тщательно контролируемому обеспечению мира прошло много астронавтов и космонавтов. Эпоха станции завершается. И завершается она стараниями беспокойного исследовательского духа, благодаря которому когда-то началась. Продвигаться дальше и глубже. Луна, Луна. Марс, Луна. Еще дальше. Человек не создан для того, чтобы стоять на месте.

Возможно, мы новые динозавры и нам следует быть осторожными. Но тогда, вероятно, вопреки всему, однажды мы переберемся на Марс, где создадим колонию бережных хранителей, людей, которые постараются оставить Красную планету красной; придумаем для нее флаг, которого нам так не хватало на Земле, и спросим себя, не потому ли она погибла, что у землян не было единого планетарного флага; оглянемся на бледно-голубую точку вдали, на нашу старую добрую самоисцеляюшуюся Землю, и спросим: помните? Вы слышали эти истории? Может, и вправду существует еще одна планета-родитель — Земля была нашей матерью, Марс или какая-то другая планета станет нашим отцом. В конце концов, не такие уж мы и сироты, замершие в ожидании.

Крикалёв смотрит сейчас со снимка так, как бог взирает на свое творение, — снисходительно-терпеливо. Человечество — это компания моряков, думает он, братство моряков в открытом океане. Человечество — это не одна нация и не другая, оно включает в себя всех людей, всех вместе, всегда, что бы ни происходило. Он сидит в безвременной неподвижности, внимая непрерывным восьмидесятидецибельным вибрациям модуля, а вокруг него продолжают сходиться легковоспламеняющиеся стенки, затянутые зеленой липучкой. День за днем, неделя за неделей трещина на стенке корабля расширяется, и улыбка Крикалёва выглядит все более замечательной, все более божественной.

Да будет свет, кажется, тихо говорит он.

Около полусотни человек прячутся за алтарем часовни, которая словно присела на корточки среди деревьев. Паводковые воды достигают ее крыши. Кокосовая плантация в милю длиной, расположенная между часовней и побережьем, полностью затоплена, но благодаря создаваемому деревьями буферу часовня уцелела; на ее восточном фасаде, обращенном к океану, окон нет, а окна на других фасадах пока держатся. Двери часовни уже пострадали, но пока сопротивляются напору воды. Бетонные стены трескаются, однако не падают. Штукатурка кусками слетает с потолка под ссутулившиеся балки. Мертвая акула, покачиваясь, проплывает мимо самого высокого окна. Ветер стихает. Люди в часовне больше не слышат его хлестанья по крыше. Если здание простоит еще несколько часов, пока не спадет вода, они выживут. Они молятся.

Они склонны верить, что за их спасение отвечает Санто-Ниньо. Даже атеисты и не особенно религиозные люди сейчас так считают. Собравшись вокруг маленького вышитого изображения младенца Иисуса, они молятся часами напролет, отворачиваются от океана, который ломится в окна, шепчут, бормочут, жмутся друг к другу и полагают, что становятся свидетелями чуда. Они не знают, благодаря чему еще может устоять часовня. Это событие за гранью возможного. Неистовый тайфун уничтожил куда более прочные и высокие сооружения. Но если Санто-Ниньо в стеклянном ящике останется невредим, то и с ними все будет благополучно. Они сняли его с полочки, столпились вокруг и не смеют пошевелиться; ребятишки, громко плакавшие от страха, сейчас крепко спят.

Жена рыбака сидит, скрестив ноги, и держит одного ребенка на руках, другой прислоняется к ней сбоку. Третий и четвертый спят, свернувшись калачиком, положив головы на колени рыбака, его правая рука спокойно лежит на лбу одного, а левая — на лбу другого. Когда они бежали сюда, жену задел в плечо оторвавшийся лист металла; она терпит боль, не жалуясь. Часовню наполняет размытый неземной свет, пахнет морской водой и мокрой древесиной. Дети в безопасности. Обессилевшее море отдыхает. Ветер почти не дует.

Если смотреть из космоса, сейчас Филиппины и Индонезия окутаны прекрасными облаками, состоящими из множества вихрей и водоворотов, которые вскоре двинутся на запад. Тайфун ударился о землю и рассыпался. Деформированные наводнением острова стали меньше, чем были несколько часов назад. Худшее уже позади.

Яркий фронт немилосердной жары катится сюда с Тихого океана, который на последнем за сегодня, шестнадцатом витке предстает роскошным медным пятном рассеянного света. Это не вода, это не суша, это всего лишь фотоны, их нельзя схватить, и они вот-вот исчезнут. Над южной частью Тихого океана наступает ночь, и свет гаснет.

Пройдет несколько лет, и корабль грациозно сойдет с орбиты в той самой точке Тихого океана, над которой проносится сейчас, пролетит сквозь атмосферу и рухнет в воду. Но это случится еще не скоро, спустя примерно тридцать пять тысяч орбитальных витков. Тем временем нынешний виток доходит до нисходящего узла, где над Антарктидой мерцают полярные сияния, и поднимается Луна — огромная, похожая на покоробленное велосипедное колесо. Сейчас половина шестого утра. Среда, день высадки на Луну. Звезды взрываются.

Подобно тому как тела в космосе излучают свет, сквозь вакуум там, снаружи, проносятся электромагнитные вибрации. Если перевести эти вибрации в звуки, у каждой планеты будет своя музыка, свое звучание света. Звук ее магнитных полей и ионосфер, солнечных ветров, радиоволн, пойманных между планетой и ее атмосферой.

Звук Нептуна плавный и стремительный, точно прилив, обрушивающийся на берег завывающей бурей; Сатурн грохочет, как реактивный самолет, гул резонирует в стопах и отражается от костей; кольца Сатурна звучат по-своему, словно ураган, проносящийся через заброшенное здание, только в замедленном и искаженном темпе. Уран неистово визжит. Спутник Юпитера Ио издает металлический пульсирующий гул камертона.

Земля — сложный оркестр звуков, репетиция с участием музыкальных пил и деревянных духовых, искаженное гудение двигателей на полном газу, битва галактических племен на скорости света, трели, разносящиеся эхом по утреннему тропическому лесу, первые такты композиции в стиле транс, и за всем этим — звенящий шум, звук, собирающийся в полом горле. Неуверенно нащупываемая гармония, обретающая форму. Звук далеких голосов, сливающихся в хоральную мессу и тянущих продолжительную ангельскую ноту, расширяющуюся сквозь статические помехи. Ты думаешь: сейчас Земля разразится пением. Подобно тому как возникает первый хоровой звук, исполненный намерения, эта блестящая жемчужина-планета берет краткий, но такой прекрасный аккорд. Ее свет — это хор. Ее свет — ансамбль из триллиона вещей, которые собираются и объединяются на несколько быстротечных мгновений, прежде чем снова погрузятся в там-там-тарарам, хаотичное кувыркание и статико-галактический транс деревянных духовых инструментов и тропических лесов дикого и весело распевающего мира.