Попаданка. Тайны модистки Екатерины.

Пролог.

В её жизни всё было выстроено как идеальная укладка: чуть-чуть дерзости на макушке, строгая линия пробора, невидимки там, где никто не должен догадаться, что удерживает всю конструкцию, и обязательный финальный штрих — лак, чтобы выдержало любые аплодисменты, вспышки камер и чужие «ой, а можно так же?».

Елизавета Оболенская — для друзей просто Лиза — стояла у зеркала в гримёрке, слегка наклонив голову, и смотрела на женщину, которую ещё пять лет назад не узнала бы сама. Не потому что стала «другой», нет. Потому что перестала быть девочкой, которая просила разрешения, и превратилась в женщину, которая его не спрашивает.

На ней был чёрный комбинезон — тот самый, «рабочий», который не боится ни пудры, ни лака, ни чужих локонов, ни нервов. Талия подчёркнута, спина ровная, плечи расправлены — не модель и не красавица в привычном глянцевом смысле, но миловидная до раздражения правильная. Та самая внешность, на которую мужчины обычно говорят: «В ней есть что-то…» — и потом два часа не могут сформулировать, что именно. Глаза серо-зелёные, чуть смешливые, как будто она заранее знает финал любой сцены. Волосы — её гордость и вечный компромисс: не пшеничная реклама шампуня, а живой, плотный цвет, который она доводила до своего идеального оттенка сама, без чужих рук. Потому что чужим рукам она доверяла только головы клиентов.

Лиза подошла ближе к зеркалу и поправила серьги-гвоздики.

— Так… — сказала она себе, приподняв бровь. — Сейчас выйдет звезда, скажет «хочу естественно, но чтобы все умерли». И мы это сделаем. Естественно. Чтобы умерли. Отличный план.

За дверью шумел коридор: беготня ассистентов, щелчки раций, чужие быстрые голоса. Кто-то ругался по-английски, кто-то по-русски, кто-то смешивал всё сразу — как в хорошем салате на фуршете, где обязательно окажется и креветка, и селёдка, и этот загадочный листик, который изображает «зелень».

Лиза работала на таких мероприятиях не первый год. Ей нравилась скорость. Нравилось то особое напряжение воздуха, когда всё в любой момент может развалиться, но почему-то держится — на профессионализме, привычке и чистой человеческой упрямости.

Она начинала не так.

В начале было маленькое помещение с одним креслом и одной лампой, которая мигала, как будто в ней жил мстительный дух электрика. Была аренда, которая съедала половину заработка. Были клиенты, которые приходили «подстричь кончики», а уходили с каре и драмой на три месяца вперёд. Был первый «успешный» отзыв в интернете: «Подстригла нормально, но слишком улыбалась». Лиза тогда смеялась так, что уронила фен.

— Что значит «слишком улыбалась»? — повторяла она подруге по телефону. — Я теперь должна быть как нотариус? «Подписываем акт стрижки, госпожа, печать — здесь»?

Её путь не был сказкой. Он был рабочим, потным и упёртым, как утренняя пробежка в ноябре. Она училась. Смотрела. Тренировалась на манекенах, на подругах, на собственной голове — не жалея ни времени, ни средств. Училась на курсах, на мастер-классах, на каждом отказе и каждом «мы подумаем». Была той самой девочкой, которая не нравилась «своим» потому что слишком амбициозная, и не вписывалась в «элиту» потому что не из тех, кому всё принесли на подносе.

Её приносило другое: руки и голова.

Она любила людей. Не всех. Людей вообще любить опасно. Но любила их истории. То, как они расслабляются в кресле и начинают говорить. Сначала осторожно, потом быстрее, потом как будто открывают кран. И ты стрижёшь, красишь, делаешь укладку — а рядом выливается чья-то жизнь. Иногда смешная, иногда горькая, иногда такая нелепая, что хочется спросить: «Вы это сами придумали или вас наняли?»

Лиза умела слушать. Не как психолог — не надо, пожалуйста, Лиза не любила психологов, потому что они часто делали вид, что знают чужую душу лучше самого человека. Она слушала как мастер, который понимает: если женщина пришла менять цвет волос, она меняет не цвет. Она меняет воздух вокруг себя. Она перестраивает свою историю.

И вот поэтому её стали звать — сначала на свадьбы, потом на съёмки, потом на показы. Сначала в родном городе, потом в столице. Потом в Европе. Потом — ещё дальше.

Лиза помнила одну выставку особенно ярко. Огромный зал, белые стены, свет, который не прощает ни одного лишнего волоска. Демонстрационные подиумы, толпа людей в чёрном — как будто весь мир решил стать одним большим «total black». И среди этого — модели, звёзды, стилисты, визажисты, камеры.

Она тогда работала с командой, где половина говорила на английском, половина — на «международном языке усталости»: жестами, взглядами и коротким «давай!».

Ей дали клиентку — актрису, про которую писали везде. Та пришла, села, сняла очки и сказала:

— Мне нужно, чтобы было просто. Но чтобы я выглядела так, будто родилась с идеальной причёской.

Лиза посмотрела на неё и улыбнулась так, что актриса впервые за весь вечер тоже улыбнулась.

— Конечно, — сказала Лиза. — Сейчас мы создадим эффект «я не старалась, я просто такая». Это самая сложная причёска в мире. Но мы справимся. Я же не зря ем.

Актриса расхохоталась. И дальше всё пошло легко. Потому что Лиза знала: важнее всего — снять страх. Снять напряжение. Дать человеку возможность быть собой. Даже если «собой» он становится только на пять минут перед выходом на красную дорожку.

Её любили за то, что она не лебезила. Не восторгалась искусственно. Не падала в обморок от громких имён.

— Лиза, вы такая… — начинал кто-нибудь, — такая спокойная.

— Я просто видела слишком много мужских завитков, которые пытались выдать за «естественную волну», — отвечала она. — После этого ничто не пугает.

У неё был лёгкий характер. Ирония. Умение посмеяться над собой. И да — она была упрямой. До такой степени, что если бы упрямство можно было продавать, она бы уже купила себе остров в Средиземном море и устраивала там мастер-классы под пальмами.

В тот вечер, в гримёрке, она ещё не знала, что остров ей действительно пригодится. Только не в Средиземном море.

Она сделала последние штрихи на волосах клиентки, закрепила прядь, отступила назад и сказала:

— Всё. Идите покорять. Если вам кто-то скажет, что вы не идеальны — я их подстригу. Без спроса.

Клиентка рассмеялась, обняла её — осторожно, чтобы не испортить укладку — и ушла.

Лиза осталась одна. Усталая, довольная, как после удачно завершённого марафона. Она сняла перчатки, потёрла запястья, посмотрела на свои руки — тонкие, сильные. Руки, которые дали ей всё это.

Телефон вибрировал на столике. Сообщение от мамы: «Как ты? Не забывай есть. И не стой под кондиционером». Как будто мама могла управлять погодой в мире, если напишет это в мессенджере.

Лиза улыбнулась и ответила: «Жива. Ем воздух. Люблю тебя».

Папы у неё не было уже несколько лет — инфаркт, неожиданно, как всегда бывает с тем, что тебя лишает опоры. Но она до сих пор иногда ловила себя на том, что хочет ему позвонить и сказать: «Пап, ты бы видел, где я». Он бы фыркнул, подмигнул и ответил: «Только не говори, что опять без шапки». Хотя в Париже, в Милане и на съёмках в Дубае шапка как-то не особо вписывалась.

Она шла по жизни одна. Не потому что была несчастной. Просто у неё всё время было одно огромное «потом». Потом отношения. Потом семья. Потом отдых. Потом. А потом наступало новое «сейчас», и оно съедало всё.

Один раз она пыталась. Мужчина был красивый, уверенный, говорил правильные слова. А потом оказалось, что правильные слова — это его профессия. Он хотел её квартиру, её прописку, её ресурсы. И Лиза, посмотрев на него, подумала: «Удивительно. Я умею отличать хорошие волосы от плохих, а людей — ещё учусь». После этого она закрыла эту дверь. Не хлопнула — просто тихо закрыла, чтобы не было сквозняка.

Ей хватало работы. Ей хватало движения. Ей хватало мира, который она построила сама.

И вот поэтому она была так уставшей в тот вечер. Настоящая усталость — не когда ты много работал, а когда ты много держался.

Она приехала домой поздно. Сняла обувь, поставила на пол сумку, прошла на кухню. Налила себе чай. У неё был любимый — зелёный, с бергамотом и чем-то ещё, что продавцы называли «нотами весеннего утра», хотя на вкус это было как «пожалуйста, не умирай прямо сейчас».

Она включила лампу — мягкий свет, уютный, как будто квартира сама пыталась её обнять. На столе лежала коробка. Прямоугольная, аккуратная, обмотанная бумажным скотчем. На ней была наклейка доставки. И дата — сегодняшняя.

— Я ничего не заказывала, — произнесла Лиза вслух и тут же фыркнула. — Ну да, конечно. Сейчас открою — там будет «поздравляем, вы выиграли вертолёт». Спасибо, до свидания.

Коробка была тяжёлая. Очень. Для обычной посылки — слишком тяжёлая. Лиза постучала по ней ногтем. Звук глухой, как у дерева.

Она принесла нож, аккуратно разрезала скотч. Открыла.

Внутри был ларец.

Старинный. Тёмное дерево, резьба, потёртости, металлические уголки, как будто он пережил не одну поездку. Запах — старого дерева, пыли и чего-то ещё, неуловимого. Запах времени.

Лиза замерла.

— Ну вот… — прошептала она. — Вот этого мне сейчас не хватало. Спасибо, Вселенная. Ты умеешь делать подарки, да.

В ларце лежала брошь.

Не «викторианская», не «под старину», а настоящая. Тяжёлая, холодная. С камнями — не бриллианты, но что-то очень красиво огранённое. Металл — золото? Или сплав? Лиза не была ювелиром, но чувствовала цену вещей.

Она подняла брошь, поднесла ближе. На обороте — гравировка.

Лиза прищурилась, потому что буквы были тонкие, старые, с завитками:

«Елизавете…»

Её сердце дёрнулось.

Она прочитала дальше, медленно, не веря глазам.

Там было имя. И фраза, которая по коже шла мурашками.

Елизавета чувствовала, как реальность вокруг слегка смещается, как будто воздух в кухне стал плотнее.

— Что за… — прошептала она. — Нет. Нет-нет-нет. Это какой-то розыгрыш. Это… мама? Нет, мама бы так не смогла. Это… коллеги? Ну если коллеги — то я их уволю. Всех. Сразу.

Она проверила коробку. Никаких записок. Никаких вложений. Только ларец и брошь.

Лиза снова посмотрела на гравировку. Пробежала глазами по буквам. Имя. Упоминание Екатерины. Слова, которые не могли быть шуткой.

Она откинулась на спинку стула и рассмеялась — тихо, нервно.

— Так, Лиза. Давай по пунктам. Первое: ты устала. Второе: ты перенервничала. Третье: ты сейчас выпьешь чай, ляжешь спать, а утром найдёшь рациональное объяснение. В крайнем случае — не рациональное, но объяснение. Например: это реклама исторического сериала. Да. Конечно. Исторический сериал про парикмахера. Мечта.

Она взяла брошь в ладонь. Холод пробрал кожу.

И вдруг ей захотелось… почему-то захотелось её держать. Как будто эта тяжесть была якорем.

Она вспомнила, как подруги смеялись: «Лиза, ну прочитай хоть одну книжку про попаданок. Ну вдруг пригодится!» Она всегда отмахивалась:

— Мне и так хватает людей, которые попадают в сложные ситуации. Я каждый день с ними работаю. Зачем мне ещё это дома?

И вот сейчас, глядя на брошь, Лиза поняла, что если бы она прочитала хоть одну такую книгу, она бы хотя бы знала, что делать. А так она знала только одно: в подобных историях всегда сначала происходит что-то странное, а потом герой просыпается там, где ему не место.

Она подняла кружку, сделала глоток. Чай был тёплый, пах бергамотом. Мир пока ещё был на месте.

Лиза положила брошь на стол. Потом снова взяла. Потом снова положила.

— Ладно, — сказала она. — Я её не выброшу. Я не идиотка. Это раритет. Это… это вообще… Это если продать, можно купить… ну не остров, но хотя бы нормальный отпуск.

Она усмехнулась и снова посмотрела на гравировку.

Её вдруг кольнула мысль — тонкая, неприятная:

А если это не шутка?

Лиза резко поставила кружку. Встала. Прошлась по кухне. Села снова.

— Нет, — сказала она вслух. — Я в эти игры не играю. Я взрослый человек. Я работаю со звёздами. Я не могу проснуться в прошлом. Это же… это же бред.

Она поймала себя на том, что говорит это слишком убедительно. Так убеждают себя люди, которые уже подозревают, что бред может оказаться правдой.

Лиза посмотрела на часы. Два часа ночи.

— Я просто лягу, — сказала она. — Потому что я устала. И всё. И завтра я буду нормальной. И буду смеяться над собой. И… и…

Она не договорила. Потому что почувствовала, как усталость накатывает резко, тяжело, будто кто-то выключил в ней питание.

Лиза взяла брошь в руку — как будто подсознание само решило, что так безопаснее. И пошла в спальню.

Легла. Не раздеваясь до конца. Только скинула комбинезон, осталась в майке и шортах. Подтянула одеяло.

Брошь лежала у неё в ладони, холодная, как камень на морском берегу.

— Если я проснусь в прошлом, — пробормотала Лиза, — то первым делом… первым делом я найду человека, который умеет объяснять, что здесь происходит. Вторым делом — украду нормальное платье. Третьим — буду плакать. Четвёртым — буду делать вид, что не плачу. И да, надо было слушать маму. Она говорила: «История пригодится». Вот пригодилась. Прямо сейчас.

Её глаза закрылись сами.

И в тот момент, когда сон окончательно забрал её, Лиза успела подумать последнюю мысль — злую и смешную:

Ну если уж я попаду в прошлое, пусть там будет хотя бы нормальный сервис. Потому что я за это платить не собираюсь.

…Она проснулась от запаха.

Не чая. Не кондиционера. Не её уютной квартиры.

Запах был другой: влажный, лекарственный, терпкий — травы, воск, дерево. И ещё — холод. Такой, какой бывает не от открытого окна, а от отсутствия центрального отопления как явления.

Лиза резко открыла глаза.

Над ней был потолок. Низкий. Деревянный. С балками.

Она вдохнула и почувствовала, как сердце делает в груди кульбит.

— Нет… — прошептала она. — Нет. Пожалуйста, нет.

Она попыталась пошевелиться — и ощутила, что на ней другая ткань. Слишком грубая. Слишком тяжёлая.

Лиза подняла руку.

Броши не было.

И вот тогда, впервые за многие годы, она действительно испугалась.

— Вот блин… — выдохнула она, и голос прозвучал чужим. Слишком мягким. Слишком не её.

За дверью послышались шаги. Шорох. Голос — женский, спокойный:

— Госпожа Елизавета… вы очнулись?

Лиза уставилась в потолок и подумала только одно — совершенно честно, совершенно по-человечески:

Ну всё. Лиза. Поздравляю. Ты просила приключений — получай. И да. Надо было читать эти чёртовы книги про попаданок. Хотя бы одну. Чтобы знать, где тут выход и кому предъявлять претензии.