Попаданка. Тайны модистки Екатерины.

Глава 11.

Глава 11

Сад оказался почти пуст. Шум бального зала остался где-то позади, за распахнутыми дверями и высокими окнами, откуда всё ещё доносились обрывки музыки, смех, звон бокалов и приглушённый гул голосов. Здесь же — тишина, разбавленная лишь шорохом листвы да редким стрёкотом ночных насекомых. Воздух был прохладнее, насыщен запахом влажной земли, цветов и ещё чего-то тонкого, вечернего, что невозможно уловить словами, но можно почувствовать кожей.

Елизавета шла медленно, почти неслышно, придерживая подол платья. Корсет впервые за весь вечер не казался оковами — наоборот, он будто собирал её в одно целое, удерживал внутри тот вихрь чувств, который поднялся в ней за последние часы. Бал получился именно таким, каким она его видела в своих мыслях: ярким, дерзким, странным и до неприличия удачным. Фрейлины сияли, костюмы вызывали восторг, Екатерина смеялась искренне, по-человечески, а не тем официальным смехом, который Елизавета уже научилась различать.

Но сейчас ей хотелось тишины.

Она остановилась у мраморной скамьи, обвитой плющом, и позволила себе выдохнуть. Впервые за долгое время — не контролируя выражение лица, не думая о том, кто смотрит и что подумает. Просто постояла, прикрыв глаза.

— Признаюсь, — раздался за спиной голос, спокойный и чуть насмешливый, — я ожидал найти вас где угодно, но не здесь.

Елизавета не вздрогнула. Почему-то она знала, кто это будет.

Она обернулась медленно, с той самой сдержанной грацией, которую ещё недавно считала чуждой и выученной, а теперь ощущала как часть себя.

Алексей Разумовский стоял в нескольких шагах от неё. Без маски. Без улыбки для публики. Его костюм — тёмный, сдержанный, подчёркивающий фигуру, — выглядел куда менее театрально, чем у большинства гостей, но именно этим и выделялся. В свете фонарей его лицо казалось резче, серьёзнее, чем в зале, а взгляд — внимательнее.

— Я тоже, — спокойно ответила она. — Ожидала найти себя где угодно, но не здесь.

Он усмехнулся — уголком губ.

— Вы сбежали?

— Я предпочитаю слово «вышла подышать».

— После такого триумфа?

Она приподняла бровь.

— Вы называете это триумфом?

— Если бы вы видели себя со стороны, — сказал он, делая шаг ближе, — вы бы не задавали этот вопрос.

Елизавета почувствовала, как внутри снова что-то сдвигается. Не тревога — нет. Скорее странное, непривычное тепло, смешанное с настороженностью.

— Со стороны я видела слишком многое, — ответила она. — И далеко не всё мне нравится.

— Например?

— Например, как быстро люди готовы приписать тебе чужую роль. Сегодня я — «модная затея», завтра — «удачная прихоть государыни», послезавтра — «опасная выскочка».

Разумовский внимательно смотрел на неё, не перебивая.

— Вы боитесь?

Она усмехнулась — тихо, почти беззвучно.

— Я боюсь только одного, Алексей Григорьевич. Стать здесь кем-то, а потом забыть, кем была.

— А кем вы были?

Вопрос прозвучал мягко, но точно. Не как светская реплика — как попытка докопаться до сути.

Елизавета опустила взгляд, посмотрела на свои руки. Аккуратные, ухоженные, в тонких перчатках — и всё же такие же, какими они были всегда.

— Женщиной, которая сама зарабатывала себе имя, — сказала она наконец. — Которая не ждала позволения. Которая не боялась начинать с нуля.

Он кивнул, словно услышал именно то, что ожидал.

— Тогда вы ничем не отличаетесь от себя прежней.

— Отличаюсь, — возразила она. — Тогда я знала правила игры. А здесь… — она обвела взглядом сад, дворец, огни. — Здесь правила меняются быстрее, чем мода.

Разумовский рассмеялся негромко.

— Вы удивитесь, но в этом мы похожи.

Она подняла на него глаза.

— Вы?

— Меня тоже всегда пытались вписать в удобную рамку, — сказал он спокойно. — Сердцеед. Повеса. Любимец дам. А стоит сделать шаг в сторону — и начинается шёпот.

— И вас это не задевает?

— Задевало. Раньше. — Он помолчал. — Потом я понял, что проще позволить людям думать, что им удобно. А самому делать своё.

Елизавета внимательно смотрела на него. Сейчас он был совсем не тем дерзким и ироничным мужчиной, каким казался в зале. В его голосе не было флирта — только усталость и какая-то тихая честность.

— Вы знаете, — сказала она медленно, — раньше я бы вам не поверила.

— А сейчас?

— Сейчас я вижу человека, который прячет слишком многое за шутками.

Он наклонил голову.

— Осторожнее, Елизавета Андреевна. Вы начинаете видеть меня насквозь.

— Не льстите себе, — улыбнулась она. — Я просто хорошо читаю людей.

— Опасный дар.

— Полезный.

Между ними повисла пауза. Не неловкая — наполненная. Где каждый слышал дыхание другого, ощущал присутствие.

— Екатерина довольна, — сказал он наконец. — Более чем.

— Я рада, — искренне ответила Елизавета. — Она дала мне шанс.

— Она дала вам гораздо больше, чем шанс.

— И за это я расплачусь.

— Возможно, — согласился он. — Но не сегодня.

Он протянул руку — не касаясь, лишь обозначая жест.

— Позвольте проводить вас обратно. Пока весь двор не решил, что вы исчезли.

Елизавета посмотрела на его руку, потом на лицо.

— Только без масок, — сказала она. — Ни буквальных, ни прочих.

Он улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему.

— Договорились.

Она вложила руку в его ладонь — легко, без обещаний. И впервые за долгое время поймала себя на мысли, что впереди может быть не только работа, расчёт и осторожность, но и нечто куда более опасное.

Интерес.

Елизавета выдохнула так, будто всё это время держала в груди не воздух — камень.

Сад был тем самым редким местом, где двор переставал быть пастью, а становился декорацией. Тут не так пахло потом чужих амбиций, не так звенели взгляды, не так звяцали шпоры и сплетни. Тут пахло влажной землёй, тонкой корой молодых деревьев, ледяной водой в каменных чашах фонтанов и… чуть приторной розой — той самой, которую выращивали не для красоты, а для того, чтобы люди с тонкими душами могли говорить: «Ах, как здесь утончённо», — и не задохнуться собственной желчью.

Елизавета шла медленно. Не потому что устала — усталость была внутри, вязкая, как патока. Она просто училась двигаться так, как здесь принято. Не бегать. Не метаться. Не хвататься за рукав первого встречного, как в панике делают люди в XXI веке: «Скажите, где выход?»

Здесь выходов не было. Здесь были только двери, которые открывались по чьей-то воле.

Она остановилась у галереи, где тень от колонн ложилась ровными полосами на плиту. Под ногами холодило, и от этого трезвело лучше любого уксуса.

Сзади послышались шаги — спокойные, уверенные, не спешащие. Человек, который не догоняет, а подходит, потому что имеет право подходить.

— Госпожа Оболенская, — прозвучало рядом.

Елизавета не вздрогнула. Даже улыбнулась — привычкой парикмахера улыбаться тем, кто может оставить чаевые… и тем, кто может оставить её без головы. Разница между ними здесь была чисто техническая.

Она повернула голову и увидела Разумовского.

Он стоял ровно, с тем самым выражением лица, которое можно назвать «доброжелательное», если ты никогда не сталкивался с умными людьми у власти. Умные у власти доброжелательны только тогда, когда уже всё решили.

— Ваше сиятельство, — сказала она тихо, ровно, и опустила взгляд ровно на ту секунду, которая означала уважение, но не унижение.

Она чувствовала, как её сердце — смешно, взрослая женщина — всё равно колотится, будто она опять на собеседовании, а на кону не должность, а её жизнь.

Разумовский будто бы улыбнулся глазами.

— Вы сегодня… — он сделал паузу, будто выбирал слово так, чтобы не прозвучать комплиментом, который может быть воспринят как фамильярность. — Вы сегодня произвели впечатление.

«Спасибо, капитан очевидность», — мысленно фыркнула Елизавета, но вслух лишь кивнула.

— Я старалась, — ответила она. — Для Её Величества.

Слово «старалась» звучало слишком просто для двора, но она нарочно оставила его таким. Пусть попробуют разбирать на подтекстах: «простолюдинка», «дерзкая», «не умеет говорить». Да пожалуйста. Чем проще ты звучишь, тем меньше у них зацепок.

Разумовский посмотрел на неё внимательнее. Не как мужчина на женщину. Как игрок на фигуру, которая внезапно пошла не туда, куда он привык.

— Старание — редкость. А талант… ещё большая редкость. Вы ведь понимаете, что теперь к вам будут… присматриваться?

«О, да. Уже чувствую. Как мошкара к лампе. И никто не спросит, не обожжётся ли.»

— Я понимаю, — сказала Елизавета. — Я стараюсь не давать поводов.

— Поводы дают даже те, кто молчит, — спокойно заметил он. — Особенно те, кто молчит.

Елизавета чуть прищурилась.

— Вы пришли предупредить меня?

— Я пришёл узнать, — мягко произнёс он. — Вы действительно так изменились… или это маска?

Маска. Слово было как иголка.

Она невольно вспомнила брошь. Не ту конкретную — ту, которая стала границей между «до» и «после». И захотела, очень по-женски и по-человечески, чтобы кто-нибудь наконец сказал ей: «Это всё сон, милочка, вы перегорели на работе, вот вам чай, вот вам плед, спите дальше».

Но рядом стоял Разумовский, и в его голосе не было сна. Был расчёт.

Елизавета улыбнулась — чуть шире.

— Ваше сиятельство, — сказала она, — я всю жизнь работала с лицами.

Разумовский поднял бровь.

— Это звучит… необычно.

— Я умею отличать маску от лица, — продолжила она спокойно. — И умею делать так, чтобы женщина выглядела счастливой, даже если внутри у неё… пусто.

Она сказала «пусто» мягко, но почувствовала, как это слово отозвалось где-то глубоко — тёплой болью. Потому что пустота — это про неё. Про ту, которая в XXI веке работала до ночи и считала успехом то, что у неё запись на два месяца вперёд.

Разумовский чуть наклонил голову.

— Вы умны, госпожа Оболенская.

«Сюда бы ещё зарплату, страховку и отпуск», — мысленно съязвила она.

— Я просто стараюсь не погибнуть, — сказала Елизавета честно.

Разумовский усмехнулся. Едва-едва.

— Честность… редкость.

— А у меня нет привычки лгать без выгоды, — ответила она и сама удивилась, как это прозвучало.

В её тоне было что-то новое — уверенное. То, что появилось не от дворцового воспитания, а от того, что она уже пережила шок и теперь вцепилась в реальность, как в поручень в метро.

Разумовский посмотрел на неё долго. Потом произнёс:

— Вы понимаете, что если Её Величество решит приблизить вас… это вызовет зависть. И не только женскую.

Елизавета хмыкнула про себя.

«О, как будто я не вижу. У них тут зависть — национальный спорт.»

— Я не претендую ни на чьи места, — сказала она.

— Вы уже претендуете, — спокойно парировал он. — Тем, что существуете.

И вот тут она ощутила холодок. Не страх — нет. Скорее понимание: в этой игре она не просто участница, она — повод.

— Тогда что мне делать? — спросила она прямо.

Разумовский ответил не сразу. Он повернулся чуть в сторону, как будто смотрел на кусты, на дорожку, на статую — а на самом деле выбирал, сколько сказать и сколько оставить себе.

— Держаться ближе к Её Величеству, — произнёс он наконец. — И… не давать никому лишних обещаний.

— Я никому ничего не обещаю, — сказала Елизавета.

Разумовский посмотрел на неё.

— Вам уже будут предлагать, — тихо сказал он. — И улыбками. И просьбами. И угрозами.

Елизавета вдруг представила, как на неё наваливаются чужие руки, чужие «милочка, вы же понимаете», чужие «мы так рассчитываем». И захотела отмыться.

Она сделала шаг назад, будто инстинктивно сохраняя дистанцию.

— Благодарю за предупреждение, — сказала она.

Разумовский кивнул.

— Я не предупреждаю. Я… наблюдаю. И, возможно, — добавил он чуть мягче, — я не против, чтобы вы выжили. Вы… полезны.

«Ах, вот оно. Полезна. Не красива, не любима, не желанна — полезна. Прекрасно. Всё как я люблю.»

Она улыбнулась, но в улыбке было больше стали.

— Полезность — лучше, чем пустота, — ответила она.

Разумовский удивлённо взглянул, будто не ожидал такого философского поворота от «модистки».

И в этот момент — как будто по сценарию, который писал не автор, а сама судьба — послышались другие шаги. Быстрые. Лёгкие. Чуть ленивые, как у человека, который уверен, что мир его ждёт.

Елизавета ещё не повернулась, а уже поняла: это он.

Голос прозвучал с той самой безупречной вежливостью, за которой всегда прячется насмешка:

— Ах, вот где вы спрятались, госпожа Оболенская. Я уже подумал, что вы сбежали от своих поклонников… или, наоборот, пошли их собирать.

Елизавета повернула голову — и увидела Ржевского.

Он выглядел так, будто бал — его естественная среда обитания. Высокий, подтянутый, в мундире, который сидел на нём как влитой. Волосы — светлые, аккуратно убранные, взгляд — голубой, насмешливый, и в этом взгляде было столько уверенности, что хотелось либо рассмеяться, либо дать ему по лбу… но сначала рассмеяться.

Он остановился, заметил Разумовского и чуть наклонил голову:

— Ваше сиятельство.

Тон был уважительный. Но глаза улыбались.

Разумовский ответил тем же.

И Елизавета ощутила, что между этими двумя — не дружба. И даже не вражда. Скорее… соревнование. Молчаливое, но очень настоящее.

Ржевский перевёл взгляд на неё.

— А вы, госпожа Оболенская, — он сделал паузу, словно пробовал её имя на вкус, — всё ещё не признаёте старичков?

Елизавета подняла бровь.

— А вы, господин Ржевский, всё ещё не нашли себе занятия, кроме как считать чужих старичков?

Он засмеялся — легко, красиво, будто музыка.

— О, я нахожу занятия. Просто вы… весьма занимательны.

Она улыбнулась сухо.

— Я сомневаюсь, что вы умеете заниматься чем-то, кроме себя.

Ржевский приложил руку к груди — театрально.

— Как больно, сударыня. Вы разбиваете мне сердце.

Елизавета посмотрела на него прямо.

— Не льстите себе. Сердце у вас, судя по слухам, давно в залоге у вашего самолюбия.

Разумовский тихо кашлянул — то ли скрывая улыбку, то ли напоминая о своём присутствии.

Ржевский же только заинтересованно прищурился.

— Так вот какая вы теперь, — тихо сказал он, и в его голосе вдруг появилось что-то иное. Не шутка. Не игра. Настоящее любопытство. — Вас… подменили?

Елизавета почувствовала, как по спине пробежал холодок. Вот оно. Опасный вопрос.

Она сделала вид, что не поняла.

— Меня? — спросила она невинно. — Господин Ржевский, вы слишком много фантазируете.

Ржевский улыбнулся уголком губ.

— Я фантазирую ровно столько, сколько позволяет мне ваша… загадочность.

Разумовский посмотрел на Елизавету внимательно, будто запоминая её реакцию.

И она вдруг поняла: вот так и начинается дворцовая интрига. Не с заговоров. С вопросов. С взглядов. С того, кто заметил, что ты стала другой.

Елизавета сделала шаг в сторону, словно освобождая себе пространство.

— Господа, — сказала она ровно, — если вы закончили обсуждать мою персону, я бы хотела вернуться к делу.

Ржевский приподнял бровь.

— К какому же?

Она улыбнулась — и впервые в этой сцене улыбка была по-настоящему её, из XXI века, дерзкая.

— К тому, чтобы не дать вам обоим умереть от скуки, — сказала она. — Потому что без моих костюмов и причёсок ваш бал будет выглядеть так, словно его устроили в казарме.

Ржевский рассмеялся.

— О, сударыня… вы опасны.

Елизавета посмотрела ему в глаза.

— Я полезна, — сказала она, намеренно повторив слово Разумовского. — А опасной меня делаете вы. Своими вопросами.

Разумовский чуть наклонил голову.

— Тогда будем осторожны, — тихо сказал он.

Ржевский шагнул ближе — всего на полшага, но этого хватило, чтобы Елизавета почувствовала его тепло и запах — табак, холодный воздух, дорогая кожа перчаток.

— А я не хочу быть осторожным, — произнёс он тихо, почти шёпотом, так, чтобы услышала только она. — Я хочу понять, кто вы теперь.

Елизавета удержала лицо. Не дала себе дрогнуть.

Внутри же — всё дрогнуло.

«Вот же чёрт. И вот с таким жить?»

Но в этом «чёрте» было что-то… живое. Опасное. И, к сожалению, очень притягательное.

Она отступила на шаг.

— Поймёте, — сказала она спокойно. — Если переживёте мой бал.

И ушла первой, оставив двух мужчин в галерее — одного серьёзного, другого смеющегося — и оставив за собой лёгкий шлейф ощущения, что игра началась по-настоящему.