Попаданка. Тайны модистки Екатерины.

Глава 10.

Глава 10

Музыка подхватила зал, как тёплая волна, — флейты повели мелодию, скрипки вторили им мягко и настойчиво, и пол под ногами словно ожил, откликаясь на шаги. Бал вступил в ту фазу, когда гости перестают быть зрителями и становятся участниками — хотят они того или нет.

Елизавета приняла протянутую руку Ржевского не сразу. Внутри всё ещё сопротивлялось — не ему даже, а самому факту. Слишком много внимания. Слишком много взглядов. Слишком быстро.

Но именно поэтому она и позволила себе этот шаг.

Его ладонь была тёплой, уверенной, без показной нежности. Он вёл хорошо — не демонстративно, не давя, с той выученной лёгкостью, которую приобретают мужчины, привыкшие танцевать не ради удовольствия, а ради впечатления. Волк в маске, подумала она с иронией. Символ выбран удачно.

— Вы напряжены, — заметил он негромко, когда они влились в круг.

— Это профессиональное, — так же тихо ответила она. — Я привыкла контролировать пространство.

— Здесь это бесполезно.

— Вот поэтому и напряжена.

Он усмехнулся, но ничего не сказал. Музыка сделала поворот, пары сменили направление, и Елизавета на мгновение оказалась спиной к залу. Перед глазами — только он, свечи и мерцание хрусталя. Запахи смешались: пудра, воск, духи, свежесть холодного воздуха, врывающегося из приоткрытых дверей галереи.

Она чувствовала взгляды. Не видела — чувствовала кожей. Кто-то узнавал её, кто-то пытался понять, кто-то уже спешил сложить своё мнение. Оболенская больше не была тенью. И это пугало куда сильнее, чем интерес Ржевского.

— Вы изменились, — сказал он вдруг.

— Все меняются.

— Не так. Раньше вы хотели, чтобы вас видели. Теперь — чтобы с вами считались.

Она подняла бровь.

— Не знала, что вы так наблюдательны.

— Я многое замечаю. Просто обычно не считаю нужным озвучивать.

Музыка смолкла, сменившись аплодисментами. Пары разомкнулись. Ржевский отпустил её руку без попытки удержать дольше положенного — жест почти вежливый, почти уважительный. Это удивило.

— Благодарю за танец, — произнёс он с лёгким поклоном.

— И я, — ответила она ровно.

Он отошёл, растворяясь в толпе, оставляя после себя не обещание, не угрозу — вопрос. И это раздражало больше всего.

Елизавета позволила себе несколько шагов к краю зала, туда, где можно было перевести дыхание. Там, у колонн, собралась группа фрейлин. Шёпот, смешки, блеск глаз за масками. Она уловила своё имя — не вслух, краем фразы. Значит, всё идёт как должно.

— Милочка, — раздался за спиной знакомый, властный голос.

Она обернулась и сразу склонила голову.

Екатерина была великолепна. Не просто в наряде — в настроении. В её жестах, в улыбке, в том, как она держала веер, будто оружие и игрушку одновременно. У её ног сидела маленькая белоснежная болонка с аккуратно подстриженной мордочкой и лентой в цвет платья.

— Вы произвели фурор, — продолжила императрица с явным удовольствием. — И это я ещё не всех увидела.

— Для меня честь, Ваше Величество, — ответила Елизавета искренне.

Екатерина наклонилась, погладила собачку, та довольно фыркнула.

— Посмотрите на неё. Она счастлива. А счастливая собака — лучшая реклама, — государыня рассмеялась. — После бала мне придётся подарить вам ещё пару.

— Я приму с благодарностью… и ответственностью, — позволила себе улыбку Елизавета.

— Вот и хорошо. А теперь идите. Вас ждут. И помните, — Екатерина понизила голос, — бал только начинается.

Зал дышал. Именно так — не просто был полон людей, а жил собственной жизнью, пульсировал светом, движением, шумом шёлка и бархата. Высокие зеркала отражали сотни огней, и казалось, будто свечей не десятки, а тысячи: они дрожали в хрустальных люстрах, в канделябрах вдоль стен, в золочёных бра, отбрасывая на потолок тени, похожие на кружащиеся крылья.

Елизавета медленно шла вдоль зала, позволяя себе роскошь наблюдать. Танец только что закончился, но музыка не смолкала — сменилась, стала легче, игривее, и пары уже снова сходились, переглядывались, выбирали друг друга. Мужские маски — волки, львы, соколы, даже один чёрный олень с серебряными рогами — блестели лакированной поверхностью. Женские — лебеди, бабочки, полумесяцы, расшитые жемчугом и стеклярусом, — подчёркивали не лица, а настроение.

Она ловила обрывки разговоров:

— …говорят, сама государыня позволила…

— …это та самая Оболенская? Не может быть…

— …костюмы — чудо, я таких не видела даже в Вене…

— …а причёска, вы заметили? Ни пудры лишней…

Елизавета внутренне усмехнулась. Вот он, эффект. Не крикливый, не навязчивый — но цепкий. Она чувствовала, как постепенно меняется отношение: от снисходительного любопытства к осторожному уважению. Это было куда ценнее.

У колонны она остановилась, делая вид, что разглядывает фреску, а на самом деле просто позволяя себе перевести дыхание. Корсет, каким бы хорошо подогнанным он ни был, всё равно напоминал о себе. В XXI веке она бы уже давно скинула каблуки, выпила воды и пошутила над собой. Здесь же приходилось держать спину идеально прямо — не из кокетства, из выживания.

— Вы словно хозяйка этого вечера.

Голос раздался сбоку. Она даже не вздрогнула — уже научилась чувствовать приближение людей в толпе.

Ржевский стоял в пол-оборота, сняв маску. Лицо его в свете свечей выглядело резче, чем днём: высокие скулы, холодноватая линия рта, глаза — светлые, внимательные, слишком живые для человека, который притворяется скучающим.

— Ошибаетесь, — спокойно ответила она. — Я всего лишь одна из приглашённых.

— Скромность вам идёт, но не вводит в заблуждение, — он улыбнулся краем губ. — Вы сегодня — тема вечера.

— Тогда мне остаётся только надеяться, что мода на меня не окажется кратковременной.

— При дворе ничто не бывает кратковременным. Особенно если это раздражает одних и восхищает других.

Она посмотрела на него внимательно, уже без прежнего напряжения.

— Вы всегда так любите наблюдать со стороны?

— Это профессиональная привычка.

— Вы же не дипломат.

— Но и не простак, — он наклонил голову. — К тому же… мне любопытно.

— Я не редкость, — сказала она ровно.

— Напротив. Редкость — это когда женщина занята делом и не делает вид, что живёт ради взглядов мужчин.

Вот теперь она действительно посмотрела на него с интересом. Не как на потенциальную проблему. Как на фигуру на доске.

— Осторожнее, — тихо сказала Елизавета. — За такие слова здесь можно нажить врагов.

— Я умею с ними обходиться.

Он отступил, давая понять, что разговор окончен. Без давления. Без лишних слов. И этим снова выбил её из привычного равновесия.

Музыка снова изменилась — теперь это был медленный, торжественный танец. Екатерина вышла в центр зала, и всё вокруг словно подтянулось, выпрямилось. Фрейлины образовали круг, кавалеры склонились. Императрица двигалась легко, с той особой свободой, которая бывает только у людей, не сомневающихся в своём праве на пространство.

Елизавета наблюдала, как государыня смеётся, как наклоняется к одной из дам, что-то говорит, и та заливается румянцем. Болонку унесли — но через минуту она снова появилась на руках у камер-фрейлины, аккуратно причёсанная, с маленьким бантом. Екатерина заметила это, рассмеялась громко, по-мальчишески, и жестом подозвала Елизавету.

— Вы видите? — сказала она, указывая на собачку. — Она сегодня популярнее половины кавалеров.

— У неё безупречный вкус, — с лёгкой иронией ответила Елизавета.

— Вот именно. Я решила, что вы займётесь моими собаками лично. Все согласны, — Екатерина обвела взглядом зал. — А если кто-то не согласен — тем хуже для него.

Смех прокатился по окружению. Елизавета склонила голову, чувствуя, как внутри поднимается тёплая, почти забытая уверенность. Она была на своём месте. Не случайно. Не временно.

Бал продолжался, и впереди было ещё много танцев, разговоров, взглядов, обещаний и ловушек. Но сейчас, среди света, музыки и шелеста платьев, Елизавета впервые за долгое время подумала не о том, как выжить.

А о том, как далеко она сможет зайти.

Бал не спешил заканчиваться. Он словно входил в новое состояние — когда первые впечатления уже схлынули, маски прижились, а люди начали позволять себе быть чуть откровеннее, чем планировали. Вино текло мягче, смех звучал свободнее, разговоры становились тише и опаснее.

Елизавета отошла к одному из высоких окон. Стекло было прохладным, и она на мгновение приложила к нему ладонь — жест почти незаметный, но необходимый. Внутри всё гудело от напряжения, от необходимости держать лицо, спину, голос. От осознания, что этот вечер — не просто успех. Это точка невозврата.

За её спиной танцевали. Юбки расходились полукругами, туфли скользили по натёртому паркету, и музыка — теперь медленная, почти интимная — будто подталкивала людей ближе друг к другу. Она ловила отражения в стекле: вот фрейлина в костюме ночной птицы склоняется к кавалеру, вот двое мужчин спорят, не снимая масок, вот кто-то смеётся слишком громко — от вина или от нервов.

— Вы устали.

Голос был другим. Не ржевским — ниже, спокойнее. Она повернулась.

Жандарм стоял чуть поодаль, не вторгаясь в личное пространство. Маска в его руках была простой — тёмная, без украшений. Он смотрел прямо, без игры.

— Скорее… насыщена впечатлениями, — ответила она честно.

— Это хуже, чем усталость. От впечатлений трудно спрятаться.

— Зато они честные.

Он кивнул, соглашаясь.

— Вы сегодня сделали невозможное.

— Я всего лишь хорошо знаю своё ремесло.

— Нет, — спокойно возразил он. — Вы сделали так, что люди забыли о том, кем вы были раньше. И начали думать о том, кем вы можете стать.

Её пальцы сжались на подоконнике. Вот это было опасно. Такие слова не произносят случайно.

— Вы наблюдательны.

— Это тоже часть ремесла.

Он посмотрел в зал, где Екатерина как раз принимала поклон очередного кавалера, и добавил тише:

— Государыня довольна. Это значит, что завтра начнутся разговоры. Не только о причёсках.

— Я это понимаю.

— Тогда позвольте совет, — он снова посмотрел на неё. — Не принимайте приглашений в ближайшие дни. Ни от кого.

— Даже от вас?

— Особенно от меня.

В его голосе мелькнула тень улыбки. Она поймала себя на том, что внимательно следит за его лицом — за тем, как он держится, как дышит, как не пытается произвести впечатление. Совсем другой тип мужчины. Не блеск, не напор. Камень под водой.

— Почему?

— Потому что сейчас вас будут проверять. На жадность. На легкомыслие. На страх.

— А вы?

— А я подожду, — просто ответил он.

Музыка снова сменилась. Объявили новый танец — более живой, с поворотами и сменами партнёров. В зале поднялся лёгкий шум. Несколько дам бросили на Елизавету заинтересованные взгляды. Кто-то явно собирался подойти.

— Вам пора, — сказал жандарм. — Пока вы ещё можете выбирать.

Он отошёл, растворяясь в толпе так же спокойно, как появился.

Елизавета осталась у окна ещё на мгновение. Внутри вдруг стало удивительно тихо. Она подумала о сестре мужа — как та сейчас, наверное, сидит дома и волнуется. О монашке, которая впервые за много лет выбрала жизнь. О лавках аптеки, о запахах масел, о рисунках, что ждут её на столе.

И о том, что она больше не чувствует себя чужой.

Когда она вернулась в зал, Ржевский как раз танцевал — легко, красиво, с одной из фрейлин. Он поймал её взгляд и усмехнулся, будто говоря: видите, мир всё тот же. Она ответила ему холодной, почти безупречной улыбкой. Пусть думает, что хочет.

Бал продолжался. Но для Елизаветы он уже закончился.

Теперь начиналась игра, в которой музыка была лишь фоном, а настоящие ставки — куда выше, чем удачная причёска или удачный вечер.