Попаданка. Тайны модистки Екатерины.

Глава 2.

Глава 2

Дорога оказалась длиннее, чем она ожидала. Не по расстоянию — по ощущениям.

Колёса кареты мерно грохотали по неровной, разбитой колее, и каждый толчок отдавался где-то под рёбрами глухой тяжестью. Лиза сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрела в маленькое мутное окошко, за которым медленно проплывал чужой, незнакомый мир. Серо-зелёные поля, редкие перелески, низкое небо, будто нависшее слишком близко — так, что хотелось инстинктивно пригнуться.

Запахи были первыми, что окончательно убедили её: это не сон и не дурная шутка. Запах мокрой земли, прелого сена, лошадиного пота, сырой древесины — густой, тяжёлый, настоящий. Никакой стилизации, никакой театральности. Мир не старался быть красивым. Он просто был.

Она всё ещё почти не говорила. Слова застревали где-то внутри, словно любое произнесённое вслух могло окончательно закрепить происходящее. Молчание было щитом. Пока она молчит — ещё можно думать, анализировать, держаться.

Рядом, напротив, сидела монашенка — та самая, что несколько дней назад терпеливо, мягко и без нажима объясняла ей, кто она, где находится и что с ней произошло. Неброская, сухощавая женщина с внимательными, цепкими глазами и аккуратно сложенными руками. Из тех, кто замечает больше, чем говорит, и говорит только тогда, когда это действительно нужно.

Иногда их взгляды встречались. Монашенка смотрела с осторожной теплотой, будто боялась спугнуть что-то хрупкое. Лиза отвечала коротким кивком и снова отворачивалась к окну.

Имение Оболенских показалось внезапно.

Карета выехала из-за поворота, и перед ней открылся дом — приземистый, потемневший от времени, с облупившимися ставнями и покосившимся крыльцом. Никакого величия. Никакого «дворянского гнезда», каким она его почему-то воображала. Просто старый дом, который слишком долго держался на упрямстве, а не на заботе.

У Лизы внутри что-то тихо, неприятно сжалось.

— Вот и приехали, — негромко сказала монашенка.

Лиза кивнула и первой вышла из кареты.

Воздух здесь был другим. Холоднее. Сырее. Он пах гнилыми листьями, старым деревом и чем-то ещё — застоявшимся, давно не тревоженным. Под ногами хрустел гравий, смешанный с грязью. Крыльцо жалобно скрипнуло под её шагом, будто заранее извиняясь за своё состояние.

Дверь открылась не сразу. Сначала послышались быстрые шаги, потом короткий, сдержанный вдох — и на пороге появилась женщина.

Худенькая. Почти прозрачная. В старом, выцветшем платье, аккуратно заштопанном в нескольких местах. Волосы убраны просто, без украшений. Лицо резкое, уставшее, с тенью постоянного напряжения в глазах.

Она смотрела на Лизу прямо, без почтительного наклона, без радости. В этом взгляде было всё: настороженность, скрытая злость, усталость и… боль.

— Значит, вы и есть… — начала она и осеклась.

Лиза поняла, что от неё ждут ответа. Имени. Реакции. Той самой прежней, высокомерной, вечно недовольной хозяйки.

Она сделала глубокий вдох.

— Я… да, — тихо сказала она. Голос прозвучал непривычно хрипло. — Я приехала.

Сестра покойного мужа — а Лиза уже знала, кто перед ней, — поджала губы.

— Проходите, — сухо сказала она, отступая в сторону.

Внутри дом оказался ещё более мрачным. Узкий коридор, тусклый свет, холод. Полы скрипели, стены были покрыты пятнами сырости. Воздух стоял тяжёлый, будто здесь давно не проветривали.

Лиза медленно шла вперёд, впитывая каждую деталь. Это было не просто жильё — это был приговор. Жить здесь означало ежедневно бороться не только с бытом, но и с чужой ненавистью, с памятью о той, кем она была раньше.

Слуги стояли в стороне: управляющий — сутулый, с опущенными глазами; две горничные — настороженные, молчаливые; кухарка — широкоплечая, с крепкими руками, глядящая исподлобья. Ни приветствия, ни поклона. Только ожидание.

«И правильно», — подумала Лиза. — «Им тут было не до любезностей».

Её провели в комнату, которую, по всей видимости, считали хозяйской. Узкая кровать, тяжёлый шкаф, маленькое окно. Всё чисто, но бедно. Слишком бедно для женщины, которая при дворе пыталась изображать из себя светскую львицу.

Когда дверь закрылась, Лиза впервые за долгое время позволила себе выдохнуть.

Она медленно осмотрелась. Подошла к шкафу, открыла. Несколько платьев — тёмных, однообразных, изношенных. Ни кружева, ни лент. Экономия, доведённая до абсурда.

— Господи… — вырвалось у неё почти шёпотом.

Она опустилась на край кровати и закрыла лицо руками. Не от отчаяния — от усталости. Колоссальной, накопившейся усталости.

Через несколько минут она поднялась и начала осматривать комнату внимательнее. Привычка работать с пространством, с деталями, с «закулисьем» жизни включилась автоматически. Под кроватью — сундук. Заперт.

Она наклонилась, нашла ключ — грубо спрятанный под матрасом. Открыла.

И замерла.

Внутри, аккуратно уложенные, лежали украшения. Золото. Камни. Несколько увесистых мешочков с монетами.

Лиза рассмеялась. Тихо, почти истерично.

— Боже мой… — пробормотала она. — Да ты была не просто скупой. Ты была патологически жадной.

Картина складывалась стремительно. Предшественница экономила на всём: на доме, на слугах, на собственной сестре мужа — но деньги копила. Тайно. Судорожно. Как будто боялась, что мир отнимет у неё последнее.

Лиза закрыла сундук и аккуратно задвинула его обратно.

Теперь многое становилось понятнее. И многое — только начиналось.

Она вышла в общую комнату уже с другим выражением лица. Не хозяйским — человеческим.

— Давайте поужинаем вместе, — сказала она, глядя на сестру мужа. — Все.

В комнате повисла тишина.

— Хозяйка… — начала та, но Лиза покачала головой.

— Не хозяйка. Пока нет. Просто… Лиза.

Это было первым шагом. Маленьким. Но настоящим.

Вечером они сидели за одним столом. Простая еда, скромная, но горячая. Лиза ела медленно, благодарно, и в какой-то момент поймала на себе удивлённый взгляд кухарки.

— Спасибо, — сказала она искренне.

Той понадобилось несколько секунд, чтобы кивнуть в ответ.

Ночью Лиза долго не могла уснуть. Дом скрипел, ветер стучал в ставни. Где-то в глубине раздавался кашель — глухой, тяжёлый.

«Сестра», — подумала она. — «Конечно. Работает больше всех».

Утром она встала первой.

Натянула простое платье, заколола волосы как могла и вышла во двор. Холод пробрал до костей, но это было даже полезно — отрезвляло.

Она взялась за работу. Настоящую, грязную, тяжёлую. Вместе с горничными вымыла полы. С кухаркой перебрала припасы. С управляющим прошлась по дому, записывая в голове, что требует срочного ремонта.

Сестра мужа наблюдала издалека, с недоверием. Но когда Лиза без лишних слов подхватила тяжёлое ведро с водой, та не выдержала.

— Вы… раньше никогда… — начала она и замолчала.

Лиза улыбнулась уголком губ.

— Раньше было раньше.

К вечеру дом будто вздохнул. Не стал лучше — стал живее.

Монашенка, наблюдая за всем этим, тихо сказала:

— Вы очень изменились, госпожа.

Лиза посмотрела на неё устало, но спокойно.

— Я просто наконец перестала бояться жить.

И в этот момент она поняла: отсюда всё и начнётся. Не с дворцов и балов. А с этого холодного дома, недоверчивых взглядов и её собственного решения — не сломаться.

Это была не чужая жизнь. Это была её жизнь.

И она собиралась сделать её своей.

Утро принесло с собой не только холод, но и ту особую ясность, которая приходит после первой ночи в чужом доме: когда уже невозможно притворяться, будто ты гость. Ты здесь. Надолго. И либо начинаешь действовать — либо тебя накрывает паника, и тогда всё закончится быстрее, чем начнётся.

Лиза проснулась от звука — не громкого, но настойчивого. Дерево где-то в стенах жалобно постукивало, как будто дом разговаривал сам с собой. И ещё — кашель. Тот же глухой, надсадный, который она слышала ночью.

Она лежала несколько секунд, не шевелясь, и смотрела в потолок, в потемневшие доски с тонкими щелями, из которых тянуло сыростью. За окном серело. Мир был безжалостно настоящим.

«Так, Лиза, — сказала она себе мысленно, — если ты сейчас начнёшь реветь и жалеть себя, то всё. Привет, истерика. А истерика тут никого не спасёт. Даже тебя».

Она резко села, откинула одеяло — тяжёлое, пахнущее старым льном — и поморщилась: холод пробежал по коже, как ледяной гребень. В XXI веке она бы уже включила отопление, накинула тёплый халат, сварила кофе. Здесь же… Здесь она, кажется, должна была быть благодарна, что вообще проснулась в кровати, а не на полу.

Она натянула платье, которое вчера достала из шкафа. Грубая ткань, жёсткая, непривычно тяжёлая. На мгновение её накрыло раздражение: «Кто это вообще носил? У меня даже для химчистки бы не приняли». Но она тут же поймала себя на этом и выдохнула.

Волосы… она машинально потянулась к голове, и пальцы запутались в спутанной массе. Вчера вечером она не стала ковыряться — сил не было. Сейчас же, подойдя к маленькому зеркальцу, Лиза увидела то, что заставило её мысленно выругаться так, как никогда бы не позволила себе вслух при людях.

Лицо было бледное, с сероватым оттенком. Губы сухие. И глаза — чужие, слишком большие, с усталостью, которую не спрячешь ни под какой тон.

А волосы… волосы были шикарные по природе — густые, тяжёлые — но запущенные так, будто их расчесывали раз в неделю вилкой.

«Ну что, Елизавета Оболенская… — сказала она себе мысленно. — Ты хотела в свет? Вот тебе свет. Сейчас с таким видом тебя максимум в чулан за метлу примут».

Она нашла гребень — деревянный, редкий — и начала аккуратно разбирать пряди. Каждое движение отдавалось в коже головы неприятной болью. Но по мере того как волосы поддавались, внутри становилось спокойнее. Это было её привычное: если не можешь изменить реальность — приведи в порядок хотя бы себя. Или хотя бы то, что у тебя в руках.

Когда она вышла из комнаты, дом уже просыпался. В коридоре пахло дымом — кто-то растапливал печь. Запах был терпкий, древесный, с примесью сырости. Лиза невольно вдохнула глубже: в этом было что-то почти уютное, если не думать о том, что тепло здесь — не кнопка, а ежедневный труд.

Она прошла в общую комнату. Там уже была кухарка — крепкая, широкоплечая, в платке, завязанном узлом на затылке. Она ставила на стол миски и хлеб — серый, плотный. Увидев Лизу, кухарка замерла на секунду, будто не веря, что хозяйка вообще вышла так рано.

— Доброе утро, — сказала Лиза и тут же спохватилась: «Доброе» тут звучало как издёвка. Но добавила мягче: — Спасибо, что топите. И… что еда есть.

Кухарка не ответила сразу. Только хмыкнула, не то удивлённо, не то недовольно.

— Еда есть, потому что я её делаю, — буркнула она наконец. — А не потому что кто-то… — она осеклась, но смысл был понятен.

Лиза не обиделась. Наоборот — ей захотелось кивнуть: «Да. Я знаю. Я бы тоже так сказала».

Она села и стала есть. Хлеб был чуть кислый, крошился. Похлёбка — простая, на воде, с крупой и кусочками корня, который она сначала не узнала, потом поняла: репа или брюква. Горячее — и это уже было счастьем.

В комнату вошла сестра покойного мужа — та самая тонкая женщина с упрямо сжатым ртом. Она держалась так, будто каждый её шаг — обязанность. Поставила на стол кружку, села на край лавки, не глядя на Лизу.

Лиза поймала этот момент тишины и поняла: сейчас или никогда.

— Я хочу посмотреть дом, — спокойно сказала она. — Не «для вида». А по-настоящему. Что можно чинить, что нельзя. И… — она сделала паузу, подбирая слова, — я не собираюсь жить так, будто мы тут все на каторге.

Сестра подняла глаза. Взгляд был колючий.

— А как вы собираетесь жить? — спросила она холодно. — Вы же… — снова осеклась, но Лиза прекрасно поняла: «Вы же всегда жили иначе. Вы же всегда хотели только балов и золота».

Лиза отложила ложку и посмотрела прямо.

— Я собираюсь жить так, чтобы этот дом не развалился на нас зимой. Чтобы люди не кашляли по ночам. Чтобы мне не было стыдно смотреть вам в глаза. Вот так я собираюсь.

Сестра молчала. Лиза видела, как в её лице дрогнуло что-то — не смягчение, нет. Скорее… недоверие, смешанное с растерянностью.

— Как вас зовут? — тихо спросила Лиза.

Женщина будто вздрогнула.

— Прасковья, — ответила она, как будто имя было чем-то личным и опасным.

— Прасковья… — повторила Лиза, запоминая. — Хорошо. Прасковья, давайте так: вы не обязаны меня любить. Я и сама себя иногда не обязана. Но нам надо работать вместе.

Слово «работать» прозвучало непривычно для этой комнаты. Даже управляющий, стоявший у двери, поднял голову.

— Управляющий, — сказала Лиза, переводя взгляд на сутулого мужчину. — Ваше имя?

Он кашлянул в кулак.

— Ефим, барыня.

— Ефим. Мне нужен обход. Прямо сейчас. Покажете, где самое худое место?

Ефим явно ожидал другого: приказов, претензий, капризов. А тут — деловой тон, будто перед ним не капризная вдова, а… начальник. Он кивнул, всё ещё не понимая.

— Горничные, — продолжила Лиза, обращаясь к двум девушкам, которые стояли в стороне. — Как вас зовут?

Они переглянулись.

— Марья, — сказала первая, опуская глаза.

— Дуня, — шепнула вторая.

— Марья, Дуня. Сегодня мы вымоем окна в большой комнате. И… — она оглядела стены, — проветрим всё. Понимаю, холодно. Но иначе мы тут все задохнёмся в этой сырости.

Кухарка фыркнула.

— Проветривать зимой? — сказала она с таким видом, будто это была самая глупая идея века.

Лиза подняла бровь.

— Не зимой. Сейчас. И по чуть-чуть. Окна — на пять минут. Потом закрыли. Потом снова. Я в прошлом мире… — она осеклась, заменяя слова: — Я знаю, что сырость и духота убивают быстрее холода.

Её чуть не выдало это «в прошлом мире», но никто не обратил внимания. Для них она просто говорила странно — как после болезни.

Она вышла во двор вместе с Ефимом. Холод ударил в лицо. Небо было низкое, серое. Земля под ногами — мокрая, вязкая.

Во дворе стояли пустые сараи, покосившийся навес, куча старых досок. Забор местами провалился. Сад — запущенный, с голыми ветками и сгнившими яблоками под деревьями. Всё выглядело так, будто хозяйство держалось на честном слове и упрямстве тех, кто не мог уйти.

Ефим показывал молча. Только иногда говорил коротко:

— Тут крыша течёт. Тут печь плохо тянет. Тут пол провалится, если… — он запнулся, глядя на Лизу: раньше, видимо, ему было всё равно, провалится пол или нет, лишь бы хозяйка не придиралась.

Лиза слушала и отмечала в голове: крыша, печь, пол, окна, запас дров, припасы.

— А погреб? — спросила она наконец.

Ефим махнул рукой.

— Там… — он замялся. — Там не очень.

— Пойдёмте.

Погреб встретил их запахом. Гнилым, сладковатым, тяжёлым. Лиза едва не отшатнулась. Внизу было темно, сыро, холодно. На полках лежали овощи — часть сгнила, часть была мягкой, с пятнами плесени. Буряки — вялые, морковь — полугнилая, луковицы — некоторые проросли, некоторые превратились в мокрую кашу.

— Это… всё? — спросила она тихо.

Ефим отвёл взгляд.

— Так-то… да. Барыня раньше… — он не договорил.

Лиза поняла: предшественница экономила даже на еде. Или не умела хранить. Или ей было плевать. А людям приходилось выкручиваться.

— Огород у вас есть? — спросила Лиза, стараясь не сорваться.

— Есть, — кивнул Ефим. — Небольшой. Возле нашей избы. Мы… — он кашлянул. — Мы его держали, барыня. И вам… — он снова запнулся. — И вам носили.

Лиза медленно выдохнула. Внутри поднялось чувство, похожее на стыд. Хотя это была не она. Но теперь это — её ответственность.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, завтра мы едем в город. И покупаем: зерно, соль, муку, нормальные овощи. И… — она посмотрела на полки, — бочки. Новые. И крышки. И всё, что нужно, чтобы не хранить еду как попало.

Ефим удивлённо поднял голову.

— Завтра? — переспросил он.

— Завтра, — подтвердила Лиза. — Потому что иначе мы зимой будем есть плесень и молиться, чтобы не умереть.

Когда они поднялись наверх, Лиза почувствовала, как у неё дрожат пальцы. Не от холода — от напряжения. Она старалась держаться, но внутри всё равно накатывало: «Господи, куда я попала. И что мне теперь делать».

Она вернулась в дом и, не раздеваясь, прошла в свою комнату. Села на кровать. Посмотрела на стены, на окно, на шкаф с унылыми платьями.

«Так, — сказала она себе. — Паника потом. Сейчас — план».

Она достала из сундука маленький мешочек с монетами и пару украшений — ровно столько, чтобы не привлекать внимания, но чтобы хватило на первые закупки. Остальное — пока спрятать обратно. Она ещё не знала, кому можно доверять. Даже в этом доме.

Потом вышла снова — к столу, где Марья и Дуня уже начинали мыть окна. Прасковья стояла рядом и молча наблюдала.

— Прасковья, — сказала Лиза мягче, чем раньше. — Вы умеете шить?

Та усмехнулась.

— А что, вы только сейчас заметили, что у вас платье на локте расползлось?

Лиза посмотрела и тоже усмехнулась — впервые по-настоящему.

— Заметила. Просто раньше меня бы это бесило. А сейчас… — она подняла руки. — Сейчас я думаю, что мне нужно завтра в город ехать так, чтобы меня там не приняли за бродяжку.

Прасковья прищурилась.

— В город? — спросила она.

— Да. И вы поедете со мной. Мне нужна женщина, которая знает, где что покупают, и как тут… — Лиза на секунду задумалась, — как тут разговаривают с торговцами.

Прасковья молчала. Потом вдруг сказала:

— Вы и правда не та.

И в этих словах было больше, чем просто констатация. Там была усталость человека, который слишком долго жил рядом с чужой жадностью.

Лиза не стала спорить. Только кивнула.

— Я сама пока не знаю, кто я теперь, — честно сказала она. — Но я точно знаю, что так, как было, больше не будет.

Вечером, когда дом затих, Лиза снова услышала кашель. Она пошла по звуку — осторожно, тихо — и увидела Прасковью у маленькой печи. Та сидела, обхватив себя руками, и пыталась не шуметь.

— Вам плохо? — спросила Лиза.

— Пустяки, — буркнула Прасковья. — Не до себя.

Лиза присела рядом.

— Не пустяки, — сказала она тихо. — Завтра купим жир и тёплое молоко. И травы. И я… — она осеклась, потому что не хотела звучать «умной». — Я попробую помочь. Хорошо?

Прасковья посмотрела на неё долго, будто пыталась найти подвох. Потом отвернулась.

— Делайте, как знаете, — сказала она глухо.

Лиза вернулась к себе и легла, но сон не шёл. В голове крутились списки: что купить, кого нанять, как чинить крышу, где взять плотника, как везти всё это обратно.

И среди всего этого вдруг поднялась мысль — тихая, почти болезненная:

«Если я справлюсь… Если я выживу… Я смогу сделать так, чтобы меня не просто терпели. Чтобы меня уважали. Чтобы я сама себе стала опорой. И чтобы, когда придёт время ехать к Екатерине… я не выглядела жалкой тенью той, кто была до меня».

Она закрыла глаза.

Дом скрипнул. Ветер ударил в ставни.

А Лиза впервые за эти дни почувствовала не только страх.

Она почувствовала азарт.