Попаданка. Тайны модистки Екатерины.

Эпилог.

Эпилог

В придворных бумагах имя Елизаветы Оболенской появлялось редко — слишком редко для женщины, чьё влияние ощущалось повсюду. Она не подписывала указов, не командовала полками и не произносила речей с балконов. Но стоило внимательнее вглядеться в быт двора, в привычки знати, в новые вкусы и странные, на первый взгляд, изменения — и тень её присутствия проступала почти в каждом из них.

Сначала исчезли парики.

Не сразу, не резко — Екатерина была слишком умна, чтобы ломать привычки грубо. Но однажды при дворе заговорили, что государыня всё чаще предпочитает «живые причёски», лёгкие, ухоженные, подчёркивающие форму головы и характер лица. Потом появились фрейлины — без пудры, с мягко уложенными волосами, пахнущие не мукой и ладаном, а травами, маслами, чем-то свежим и почти неприлично приятным.

— Это новая мода, — шептали одни.

— Это прихоть государыни, — пожимали плечами другие.

— Это влияние Оболенской, — говорили третьи, понижая голос.

Злые языки утверждали, что Елизавета Оболенская умела не только укладывать волосы, но и слова. Что в её присутствии Екатерина смеялась чаще обычного — и выходила из будуара необычайно довольной. Что после некоторых разговоров при дворе неожиданно менялись фавориты, кто-то стремительно поднимался, а кто-то так же стремительно исчезал из поля зрения. Никаких доказательств, разумеется, не существовало. Но совпадений становилось слишком много.

С маскарадами произошло то же самое.

Они перестали быть просто пышными. Они стали продуманными. Каждый костюм говорил, каждый образ имел смысл, каждое движение работало на впечатление. За границей ещё долго гадали, каким образом русский двор вдруг стал задавать тон европейской моде, не копируя, а опережая. Французские дипломаты ворчали, австрийцы завидовали, а английские леди тайно заказывали эскизы через третьи руки.

Особенно обсуждали собак.

Болонки Екатерины — ухоженные, аккуратно подстриженные, с лентами и маленькими украшениями — произвели настоящий фурор. Сначала это вызывало смех. Потом — подражание. Потом — моду. При дворе появились первые «собачьи мастерицы», затем — отдельные салоны, а позже и целые школы ухода за животными. И если кто-то пытался язвить, что это пустяки, то очень быстро затыкался: ухоженная собака стала таким же признаком статуса, как карета или драгоценности.

Аптекари тоже начали меняться.

Рядом с привычными настойками и порошками появились кремы, бальзамы, ароматные масла. Говорили, что некоторые рецепты шли «от Оболенской», и что она настояла — именно настояла — на том, чтобы в составы не входили вредные краски и тяжёлые металлы. Один придворный врач как-то заметил в узком кругу, что с тех пор кожа у дам стала выглядеть лучше, а обмороков — меньше. Его тут же попросили говорить потише.

Ученицы Елизаветы Оболенской были особенными.

Их легко узнавали — по походке, по манере держать голову, по уверенности. Они не суетились и не льстили. Они знали цену своей работе. Они открывали салоны, учили других, передавали знания дальше. Так появилась новая прослойка женщин — не фавориток и не служанок, а профессионалок. Сначала над ними посмеивались. Потом — обращались. Потом — зависели.

Где-то в архиве сохранилось письмо иностранного посланника, в котором он с удивлением отмечал, что «при русском дворе красота стала вопросом здоровья, а здоровье — вопросом политики». Имя Оболенской там не упоминалось. Но в примечании на полях кто-то аккуратно приписал: «не без участия одной особы».

О самой Елизавете говорили разное.

Кто-то утверждал, что она была слишком умна для своего времени. Кто-то — что слишком осторожна. Кто-то — что слишком смела. А кто-то шептал, будто она знала больше, чем позволено человеку знать, и потому никогда не торопилась.

Её дом всегда был полон света, запахов трав и звона смеха. Там обсуждали моду, здоровье, людей. Там не боялись спорить. Там не говорили глупостей — и если говорили, то над ними смеялись.

А однажды, много позже, в одном из её личных сундуков нашли аккуратно запечатанный ларец. Внутри лежала брошь — тонкой работы, с гравировкой, смысл которой современникам был неясен. В сопроводительной записке значилось лишь одно: «Доставить в надёжные руки. В нужный день. В нужное время».

Историки спорят до сих пор, что это означало.

Но мода на ухоженные волосы, живые лица, здоровую кожу и разумную красоту — осталась.

Как и привычка Екатерины улыбаться чуть шире обычного, когда кто-то при дворе произносил имя Елизаветы Оболенской.