Попаданка. Тайны модистки Екатерины.

Глава 15.

Глава 15

Бал давно отгремел, но двор ещё жил его эхом. В Зимнем дворце оставался тот особый запах — тёплый воск свечей, пудра, духи с нотами амбры и розы, смешанные с холодным дыханием ночи, просачивавшимся из приоткрытых окон галерей. Казалось, стены всё ещё помнили музыку, шёпот, смех и взгляды — те самые, которыми меряют не просто внешность, а судьбу.

Елизавета Оболенская стояла у высокого окна в одной из боковых анфилад. Платье на ней было уже не бальное — тёмное, глубокого синего цвета, простое по фасону, но выверенное до последнего шва. Она сама настояла на этом оттенке: после ослепительного золота и серебра маскарада ей хотелось тишины. В этой тишине было легче думать.

А думать было о чём.

За последние недели её жизнь разогналась так, будто кто-то резко толкнул хрупкую карету под гору. Апартаменты, выделенные по воле Екатерины, перестали быть временным пристанищем — они наполнялись жизнью. Салон, ещё не открытый официально, уже жил: запахи травяных масел, пчелиного воска, розовой воды; приглушённые разговоры портних, смех монашки, которая неожиданно оказалась самой усердной ученицей; осторожные шаги аптекарской дочери, всё ещё не верившей, что её краски и помады нравятся не только «госпоже из будущего», но и фрейлинам.

Елизавета улыбнулась краешком губ.

Из будущего… Если бы они знали, насколько это не звучит гордо. Ни машин времени, ни великих миссий. Просто женщина, которая слишком много работала, слишком мало отдыхала и уснула с мыслью, что завтра снова клиенты, снова ножницы, снова чужие отражения в зеркале.

Теперь зеркала отражали её саму — другую. Спокойнее. Твёрже.

— Вы опять не спите, — раздался знакомый голос.

Она не вздрогнула. Уже привыкла.

Ржевский стоял в тени колонны, без привычной насмешливой позы. Камзол расстёгнут, волосы убраны простой лентой — не сердцеед двора, не любимец фрейлин, а просто мужчина, уставший не меньше её.

— А вы, стало быть, караулите окна? — тихо ответила она, не оборачиваясь.

— Я караулю вас, — без улыбки сказал он. — Потому что вы опять сбежали.

Вот теперь она повернулась. Взгляд у него был внимательный, слишком серьёзный для человека, который ещё месяц назад отпускал колкости про «старичков» и «приданое».

— Я никому не обязана объяснять, где нахожусь, — сказала она спокойно.

— Знаю. И именно это меня и бесит.

Он подошёл ближе, остановился на расстоянии шага. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, но не вторгаться. В этом был весь Ржевский — напор без грубости, уверенность без разрешения.

— Вы изменились, — сказал он. — И дело не в причёсках. Не в платьях. Вы… перестали смотреть на двор как на цель.

— Потому что это не цель, — тихо ответила она. — Это инструмент. И, признаться, не самый надёжный.

— Вы говорите, как человек, который собирается уйти.

Эта фраза задела. Елизавета вздохнула и снова посмотрела в окно, где в темноте угадывались огни города.

— Я собираюсь жить, Александр. А не играть в роли, которые мне любезно раздают.

Он усмехнулся — коротко, почти болезненно.

— Вот за это я вас и… — он замолчал, словно прикусив слово.

Она обернулась резко.

— За это — что?

Он выдержал её взгляд.

— За это я вас выбрал.

В тишине между ними словно что-то щёлкнуло. Не громко, не театрально — как замок, который долго не поддавался и вдруг открылся.

— Вы уверены? — спросила она медленно. — Вы же знаете, кто я в глазах двора. Вчерашняя приживалка. Сегодня — удачная затея государыни. Завтра — повод для сплетен.

— А вы знаете, кто я? — он наклонился чуть ближе. — Человек, которому надоело быть игрушкой. Которому впервые за долгое время интересно не завоёвывать, а идти рядом.

Елизавета рассмеялась — тихо, почти беззвучно.

— Вот это вы сейчас красиво сказали. Опасно красиво.

— Я умею быть опасным, — спокойно ответил он. — Но с вами… я предпочёл бы быть честным.

Она долго смотрела на него. В этот момент она вдруг ясно поняла: выбор уже сделан. Не сегодня. Не на балу. Гораздо раньше — в апартаментах, среди запахов трав и воска, когда он молча подал ей плащ; в аптеке, когда прикрыл её плечом от любопытных взглядов; в тот миг, когда не стал смеяться, увидев её уставшей.

— Я не обещаю вам лёгкой жизни, — сказала она наконец. — Ни титульной тишины, ни вечного восхищения.

— А я и не прошу, — ответил он. — Я прошу быть рядом. Остальное я выдержу.

Вдалеке послышались шаги. Где-то смеялись фрейлины. Двор снова напоминал о себе.

Елизавета выпрямилась.

— Тогда вам придётся принять и мою работу. И моих людей. И мою странную привычку всё менять.

Он улыбнулся — впервые по-настоящему тепло.

— С этим я как-нибудь справлюсь, госпожа Оболенская.

Она протянула ему руку — не как дама кавалеру, а как равная равному.

Он принял её, медленно, с уважением.

В этот момент где-то далеко, в другой части дворца, Екатерина, уставшая и довольная, сняла тяжёлую парчу с плеч и сказала старшей фрейлине:

— Что ж. Кажется, эта женщина не только причёски умеет делать. Похоже, я нашла того, кто наведёт порядок не только во внешнем виде двора.

Елизавета этого не слышала.

Она впервые за долгое время чувствовала не страх перед будущим, а спокойную готовность его встретить.

История подходила к своему финалу.

Но жизнь — только начиналась.

Ночь в Зимнем дворце никогда не была по-настоящему тёмной. Даже когда гасли люстры и стихала музыка, здесь оставался полусвет — отражённый от золота карнизов, от зеркал, от полированных полов. Он словно жил своей жизнью, не позволяя ни мыслям, ни чувствам спрятаться окончательно.

Елизавета шла по длинной галерее медленно, почти неслышно. Каблуки мягко касались паркета — новое платье было рассчитано не на эффект, а на движение. Она поймала себя на том, что больше не чувствует себя гостьей. Не приживалкой. Не временной фигурой, поставленной сюда волей императрицы.

Она чувствовала себя хозяйкой своей судьбы — и это пугало сильнее, чем радовало.

В груди тянуло странно, словно там собирался узел из мыслей, слов и решений, которые больше нельзя откладывать.

Вот так, Лиза. Ты хотела взрослой жизни? Получай. Без инструкций. Без «переиграть уровень».

За последние месяцы она изменилась не только внешне. Да, кожа стала ровнее, движения — увереннее, голос — ниже и спокойнее. Но главное — она перестала постоянно ждать удара. Мир больше не казался враждебным по умолчанию. Он стал… рабочим.

Опасным. Капризным. Но поддающимся.

В одном из окон отражение поймало её профиль. Елизавета остановилась. Несколько секунд рассматривала себя — не с привычной профессиональной критикой, а так, как смотрят на человека, которого только начинают узнавать.

— Ну здравствуй, — пробормотала она себе под нос. — Кто бы ты ни была.

В этот момент где-то совсем рядом послышались шаги.

— Я знал, что вы уйдёте сюда.

Голос Ржевского прозвучал тише, чем раньше. Без привычной усмешки, без провокации. Она не обернулась сразу — дала себе время.

— Вы слишком хорошо меня изучили, — сказала она.

— Нет. Просто вы не любите толпу, когда надо думать.

Он подошёл ближе, остановился сбоку, не вторгаясь в личное пространство. Это было новым. Раньше он бы непременно нарушил дистанцию — из принципа.

— Вы сегодня сделали невозможное, — продолжил он. — Двор гудит. Фрейлины в восторге. Даже старые интриганки не знают, с какого конца к вам подступиться.

— Потому что они не понимают, кто я, — ответила Елизавета. — А я не спешу объяснять.

— И правильно делаете.

Она наконец повернулась. Их взгляды встретились — без игры. Без флирта. Это было опаснее любого кокетства.

— Вы понимаете, что теперь отступать нельзя? — спросил он.

— Понимаю, — кивнула она. — Но и оставаться прежней — тоже нельзя.

Ржевский усмехнулся, но улыбка вышла короткой, почти горькой.

— Вы разрушаете привычный порядок. И мне это… нравится больше, чем должно.

— А мне не нравится, что вы так легко это признаёте, — ответила она. — Вы привыкли брать, не спрашивая.

— А вы привыкли защищаться заранее, — парировал он. — Даже когда нападать никто не собирается.

Елизавета выдохнула. Внутри что-то дрогнуло — неприятно точно.

— Я не хочу быть очередным развлечением, Александр.

Он посмотрел на неё внимательно, долго. Потом медленно снял перчатки — жест, полный смысла в этом мире.

— Я тоже, — сказал он наконец. — И, возможно, именно поэтому мы сейчас здесь и разговариваем, а не делаем вид, что ничего не происходит.

Молчание между ними стало плотным. Не неловким — напряжённым.

— Я не обещаю вам простоты, — сказала Елизавета. — У меня работа. Люди. Обязательства. Я не буду жить при дворе ради чьего-то удобства.

— А я и не предлагаю вам быть удобной, — ответил он. — Я предлагаю быть настоящей. Такой, какая вы есть, когда не смотрите на себя со стороны.

Он сделал шаг ближе. Совсем немного. Достаточно, чтобы она почувствовала тепло.

— Вы понимаете, что если мы сделаем этот шаг, пути назад не будет?

Елизавета закрыла глаза на секунду.

Перед ней вспыхнули образы: мастерская, запах масел, руки аптекарской дочери, осторожно выводящие новый оттенок; монашка, смеющаяся, впервые за долгие годы; сестра мужа, смотрящая на неё уже без ненависти, а с уважением.

Это и есть моя жизнь. И я её выбрала.

Она открыла глаза.

— Я не ищу пути назад.

Ржевский не поцеловал её сразу. Он поднял руку, коснулся её щеки — осторожно, будто проверяя реальность. И только потом наклонился.

Поцелуй был не бурным. Не показным. Он был взрослым. Тёплым. Полным обещаний и рисков одновременно.

Когда они отстранились, Елизавета тихо рассмеялась.

— Вот теперь, — сказала она, — начинаются настоящие сложности.

— Я умею с ними справляться, — ответил он. — Но только если вы будете рядом.

Она не ответила сразу. Лишь кивнула.

Вдалеке снова зазвучала музыка — кто-то решил продлить праздник. Но для неё этот вечер уже закончился.

Она знала: впереди будут разговоры с Екатериной, сопротивление двора, испытания, зависть, интриги. Будут ошибки. Будет страх.

Но больше не будет пустоты.

И именно это делало всё происходящее по-настоящему опасным.

И по-настоящему живым.