Попаданка. Тайны модистки Екатерины.

Глава 7.

Глава 7.

Елизавета Оболенская проснулась с ощущением, что мир вокруг неё наконец-то перестал шататься, но при этом стал куда опаснее, чем вчера.

Не потому, что за окном был XVIII век, а потому, что у неё в голове — наконец — сложилась чёткая мысль:

Если я сейчас не возьму всё под контроль, меня либо раздавят, либо превратят в посмешище.

А она терпеть не могла ни первого, ни второго.

Комната, в которой она остановилась в апартаментах, предоставленных по личному распоряжению императрицы, была просторной, светлой и пугающе пустой. Высокие окна, занавешенные тяжёлым кремовым штофом, пропускали мягкий утренний свет. Пол — тёмный, натёртый до зеркального блеска. Мебель — строгая, дорогая, но без уюта: кровать с балдахином, массивный туалетный столик, два кресла и узкий секретер.

Всё — как будто временно.

Как будто ей дали понять: пользуйся, но не привыкай.

Елизавета села на край кровати и провела ладонями по лицу. Кожа за последние недели заметно изменилась. Исчезла землистость, ушла тусклость. Да, ещё не идеально — но она видела результат. И это было… почти пугающе приятно.

— Так, — пробормотала она себе под нос, — давай без истерик. Ты не в салоне в центре Москвы, но и не в каменном веке. Всё решаемо. Почти всё.

Она подошла к зеркалу.

Отражение больше не вызывало шока. Перед ней стояла молодая женщина — стройная, с правильной осанкой, с чуть заострёнными чертами лица, которые при правильной подаче могли выглядеть аристократично, а при неправильной — устало и серо. Волосы… вот с волосами была отдельная история.

Елизавета медленно провела пальцами по прядям.

— Ну, здравствуй, моя главная головная боль, — вздохнула она.

Ни лака.

Ни мусса.

Ни геля.

Даже понятия «фиксатор» в привычном смысле здесь не существовало.

И как, интересно, они вообще держат эти монументальные конструкции на головах? На честном слове и молитве?

В дверь осторожно постучали.

— Входите, — сказала она, уже зная, кто это.

Монашка — та самая, что всё это время была рядом, — вошла неслышно, словно тень. В мирской жизни её звали Анной. Сейчас она ещё носила скромное одеяние, но в её взгляде уже не было прежней покорной отстранённости. Там появилось любопытство. Живое, почти жадное.

— Госпожа, — тихо сказала Анна. — Я принесла тёплой воды. И… сестра вашего покойного мужа уже встала. Она ждёт вас к завтраку.

Елизавета кивнула.

— Спасибо, Анна. И… — она замялась на секунду, — можешь звать меня просто Лизой. Здесь нет никого, кому нужно это «госпожа».

Анна смутилась. Потом улыбнулась — впервые за всё время.

— Хорошо… Лиза.

Когда Анна вышла, Елизавета снова посмотрела на себя в зеркало и вдруг усмехнулась.

Кто бы мог подумать, что я буду учить монахиню укладкам, а не наоборот.

Она оделась быстро, почти машинально. Платье — тёмное, строгое, но уже сидело иначе, чем раньше. Сестра мужа, Мария, с удивлением отметила это ещё накануне.

За завтраком разговор был осторожным, но тёплым. Мария — худощавая, бледная, с вечно напряжёнными плечами — смотрела на Елизавету исподтишка, будто пытаясь уловить, где заканчивается чудо и начинается подвох.

— Ты… сильно изменилась, — наконец сказала она, помешивая ложкой овсяную похлёбку. — Я всё жду, когда ты снова начнёшь жаловаться на недостаток внимания или денег.

Елизавета улыбнулась — мягко, без яда.

— Видимо, терпение закончилось. Или глупость.

Мария фыркнула.

— Если бы ты раньше так говорила, я бы решила, что ты заболела.

— Я и заболела, — спокойно ответила Елизавета. — Иллюзиями.

После завтрака она не стала терять времени.

Апартаменты, город, аптека — всё это нужно было увидеть сегодня.

Город встретил её шумом, запахами и движением. Узкие улицы, вымощенные камнем, лавки с яркими вывесками, крики торговцев, лязг колёс, навоз, пряности, дым, духи, пот — всё смешивалось в один плотный, живой коктейль.

Елизавета шла медленно, впитывая.

Вот он. Не музей. Не открытка. Живой город. И если я хочу здесь выжить — я должна стать его частью.

Аптека оказалась именно такой, какой она и ожидала: тёмное помещение, полки с пузырьками, запах сушёных трав и чего-то терпкого, почти сладкого. За прилавком — мужчина лет пятидесяти с усталым взглядом. А рядом — девушка.

Её невозможно было не заметить.

Рыжеватые волосы, собранные небрежно, живые глаза, испачканные пальцы — и выражение лица человека, который хочет большего, но пока не знает, как.

— Добрый день, — сказала Елизавета, подходя ближе. — Мне нужны… необычные заказы.

Аптекарь насторожился.

А девушка — наоборот — шагнула вперёд.

— Какие именно?

И вот тут Елизавета поняла, что эта встреча была не случайной.

Она начала говорить. О цвете. О текстуре. О том, как добиться румян без вреда. Как сделать помаду, которая не сушит губы. Как зафиксировать причёску без лака.

Глаза девушки загорелись.

— Это… возможно? — прошептала она.

Елизавета улыбнулась — по-настоящему.

— Возможно всё. Вопрос только в том, кто готов учиться.

И это было только начало.

Аптекарь смотрел на Елизавету так, словно она только что предложила ему сварить золото в кастрюле.

— Сударыня… — он осторожно снял очки, протёр стёкла краем фартука и снова надел, будто надеялся, что дело в плохом зрении. — Румяна… не лекарство. Помада… не лекарство. Тени… вовсе, простите, баловство. Мы тут… для здоровья.

— Вот именно, — спокойно сказала Елизавета и положила ладонь на прилавок так, будто ставила печать на договоре. — Я тоже для здоровья. Просто вы пока не понимаете, что красота — это часть здоровья.

Рыжеволосая девушка рядом с отцом тихо фыркнула — не насмешливо, а скорее… с восторгом. Как будто её кто-то впервые назвал по имени.

— Папа, — сказала она быстро, — ты же сам говорил, что настроение лечит половину недугов.

Аптекарь бросил на неё взгляд: строгий, но без злобы. Так смотрят на любимого ребёнка, который снова лезет туда, где «не принято».

— Я говорил, что хорошие слова помогают. А не… — он замялся, — краски для лица.

Елизавета наклонила голову, словно прислушиваясь к звуку далёкой музыки.

— Хорошо. Тогда давайте так: вы называете это лекарством для духа. Согласны?

Аптекарь вздохнул. Вид у него был такой, будто судьба вцепилась в его рукав и тянет на ярмарку фокусников.

— А вы, сударыня, весьма… настойчивая.

— Я парикмахер, — честно сказала Елизавета. — Мы вообще народ из тех, кто не отступает. Иначе клиенты уходят.

Она прикусила язык почти сразу, потому что слово «клиенты» здесь звучало как-то подозрительно иностранно. Но и аптекарь, и дочь только переглянулись — видимо, решили, что это какое-то новое модное обозначение господ и дам.

— Как вас зовут? — спросила Елизавета у девушки.

— Аглая, — чуть приподняла подбородок та. — Аглая Кузьминична.

Аглая. Сильное имя. Немного гордое. И ей оно шло: в ней было что-то неукротимое, будто рыжий огонь в печи, который никак не хочет тухнуть.

— Аглая, — повторила Елизавета, — мне нужна ваша помощь. Не отца. Вас.

Аптекарь сразу нахмурился.

— Сударыня—

— Папа, — перебила Аглая и улыбнулась самой невинной улыбкой на свете. — Я всё равно буду этим заниматься. Только вопрос — с кем. С вами или без вас.

Аптекарь понял, что проиграл. И, кажется, проиграл давно — ещё когда родилась эта упрямая девчонка.

Елизавета достала из кармана сложенный лист — не письмо, нет. Небольшую записку, которую накануне ночью исписала мелким почерком, пока Мария и Анна уже спали. Там были пункты — как в списке покупок, только куда важнее:

Пчелиный воск — немного.

Животный жир — очищенный.

Пудра (крахмал? рисовая мука?)

Сушёные лепестки роз — для оттенка и запаха.

Свёкла — сок, но осторожно.

Уголь — мелко истолчённый, для теней, но в микродозе.

Синяя краска — если есть (индиго? лазурит?)

Мёд — для губных смесей.

Лаванда или мелисса — для масел, запах и успокоение.

Аптекарь пробежал глазами и поднял брови.

— Вы… знаете пропорции?

Елизавета улыбнулась уголком губ.

— Я знаю результат, который хочу. А пропорции мы с Аглаей подберём опытным путём. Вы же химик. Я — практик.

— Я аптекарь, — сухо поправил он.

— Тем более.

Аглая взяла список, прочитала, и глаза её вспыхнули.

— Розы! — шепнула она. — Мы можем сделать розовую пудру… настоящую… не ту гадость, что иногда привозят…

Елизавета увидела, как у неё дрожат пальцы. Девушка была не просто любопытна — она давно мечтала вырваться из рамок «только настои и порошки».

— Мы сделаем, — сказала Елизавета тихо, но твёрдо. — Но без ядов. Без свинца. Без «чтобы бледнее». Я не собираюсь хоронить фрейлин пачками ради моды.

Аптекарь резко поднял голову.

— Вы знаете про свинец?

Елизавета чуть не прикусила язык снова, но вовремя выкрутилась.

— Я знаю, что после некоторых белил люди болеют. И я этого не хочу.

Аптекарь помолчал. Потом медленно кивнул.

— Это разумно. Это… по делу.

Елизавета вдохнула. Вот оно. Первая точка опоры в этом мире: человек, который готов слушать разум, а не только традицию.

Из аптеки она вышла не с покупками — пока только с договорённостью и назначенной встречей на завтра: Аглая соберёт всё, что возможно, и подготовит небольшое помещение при аптеке — «для опытов». Елизавета же обязалась принести… образцы.

— Образцы чего? — спросила Мария, когда они вышли на улицу, и холодный воздух ударил в лицо.

Елизавета посмотрела на сестру мужа так, словно это было очевидно.

— Лиц, Мария. Мне нужно лицо.

Мария чуть не поперхнулась.

— Ты что, решила… резать кого-то?

— Нет, — Елизавета усмехнулась. — Я решила, что нам нужно испытать это на людях. На живых. На тех, кто согласится. А ещё…

Она остановилась, вдохнула запах города — дым, пряности, сырая древесина, лошади, люди. Всё было резким, настоящим. И всё почему-то становилось её реальностью быстрее, чем она ожидала.

— А ещё мне нужно написать письмо императрице, — сказала она. — Очень аккуратное. Очень правильное. И при этом такое, чтобы она поняла: я не просто «причёски умею», я могу сделать её двор… красивее и опаснее для врагов.

Мария хмыкнула.

— Опаснее?

— Мода — это оружие, — буркнула Елизавета. — Просто женщины об этом не всегда догадываются.

Мария посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты правда другая.

Елизавета на секунду замолчала. Потом выдохнула:

— Я просто наконец-то стала собой.

Апартаменты, выделенные Екатериной, находились в хорошем месте — не на самой шумной улице, но и не в глухом переулке. Двор — чистый, ухоженный. Подъезд — с каменными ступенями. Слуги уже знали, кто она. И это ощущалось.

Елизавета поднялась по лестнице и поймала себя на странной мысли:

Вот так, Лиза. У тебя в XXI веке была собственная студия и клиенты-звёзды, но ты никогда не ощущала себя настолько… официально важной. Потому что там важность покупали, а здесь её тебе выдали как приговор.

Внутри апартаменты оказались сложнее, чем вчера при свечах. Днём они выглядели богаче и холоднее. В гостиной — высокий потолок, лепнина, тяжёлые зеркала. В одной из комнат — стол, который можно было превратить в рабочее место. В другой — пустое пространство, идеальное для будущего салона: кресла, зеркала, ширмы, свет.

Елизавета стояла посреди этой комнаты и представляла: женщины в шёлке, запах пудры, шорох ткани, смех, шёпот сплетен… и она, которая управляет всем этим.

— Тут можно поставить два кресла, — пробормотала она. — И ширму… и стол для инструментов… и место для париков…

Анна осторожно вошла следом. Она всё ещё носила своё скромное одеяние, но в апартаментах она держалась иначе — как человек, который впервые за долгое время чувствует, что может выбирать.

— Лиза… — тихо сказала она. — А если… если я правда останусь? Не вернусь в монастырь?

Елизавета повернулась к ней.

— Ты уже решила, — спокойно сказала она. — И ты это знаешь.

Анна сжала пальцы.

— Я написала письмо настоятельнице. Сказала, что не отрекаюсь от Бога. Но… я поняла, что рано отреклась от жизни.

Елизавета вдруг почувствовала, как в груди что-то сжалось. Не сентиментальность — нет. Скорее, уважение. Потому что это было мужественно.

— Тогда тебе придётся учиться, — сказала она, делая вид, что говорит сухо. — Жизнь, знаешь ли, не монастырь. Здесь всё сложнее.

Анна улыбнулась — робко, но счастливо.

— Я готова.

— Отлично. Тогда начнём с простого, — Елизавета прищурилась. — Ты умеешь делать ровный пробор?

Анна растерялась.

— Я… я… наверное?

— Вот и проверим, — фыркнула Елизавета. — Потому что если ты сделаешь пробор кривой — я тебя сама обратно в монастырь отнесу. В мешке.

Мария прыснула со смеху. Анна в ужасе округлила глаза — но через секунду тоже засмеялась, понимая, что это шутка.

И в этот момент Елизавета почувствовала: у неё снова появляется команда.

Вечером она села за секретер, достала чистый лист и долго смотрела на него, прежде чем начать писать.

Письмо Екатерине должно было быть идеальным. С уважением — но без раболепия. С благодарностью — но без липкости. С инициативой — но без наглости.

Она окунула перо в чернила и начала.

Сначала — благодарность за апартаменты. Потом — подтверждение готовности к маскараду. И только затем — самое важное:

— «Ваше Императорское Величество, — пробормотала она вслух, — смею донести…»

Мария сидела рядом, штопая рукав. Анна — у окна, перебирая ленты и пытаясь запомнить названия цветов, которые Елизавета придумала ей сегодня: «пепельная роза», «лунное серебро», «морозная сирень».

Елизавета писала:

что для причёсок нужна фиксация — и она предлагает использовать пудру на основе крахмала, смешанную с сухими лепестками, и тонкий слой воска в нужных местах;

что для макияжа она просит разрешения на закупку определённых компонентов через аптеку, без вредных примесей;

что она готова представить образцы и продемонстрировать результат лично в будуаре;

и что ей нужна помощь: два-три человека из дворцовой службы, которых можно временно выделить для обучения базовым навыкам — потому что одна она не справится с десятками фрейлин.

В конце она добавила фразу — осторожно, почти невинно:

«…и если Ваше Величество сочтёт возможным, я была бы счастлива сделать для Вас не только причёску, но и маленькую тайну красоты, которую женщины будут передавать шёпотом — и при этом благодарить только Вас».

Елизавета поставила точку, перечитала — и улыбнулась.

— Ну что, государыня, — прошептала она, — попробуй теперь отказаться.

Мария посмотрела на неё с новым выражением.

— Ты сейчас улыбаешься… как хищница.

Елизавета подняла брови.

— Я просто женщина, которая поняла: в этом мире выживает не самая красивая. А самая умная.

Анна тихо сказала:

— И самая смелая.

Елизавета на секунду задумалась.

— Да, — признала она. — И самая смелая.

Письмо запечатали. Слуга должен был доставить его утром.

А Елизавета, впервые за долгое время, легла спать не с ощущением ужаса, а с ощущением азартной, опасной игры — в которой она наконец-то умеет играть.

И где ставка — её новая жизнь