Причина бессонных ночей

Глава 29 — Ломка

Яна

Я горела.

Наверное, меня за все грехи все-таки отправили в адское пекло, и теперь черти, задорно улюлюкая, насаживали меня на вертел и подвешивали над пылающим жаром. А мне только и оставалось, что метаться, пытаясь наживую содрать с себя уже поджарившуюся кожу, покрывшуюся болезненными и кровоточащими волдырями.

— Я не виновата, — бормотала я, чувствуя боль во всем теле.

Но меня никто не желал слушать. Сотни тысяч равнодушных глаз смаковали мои мучения. Среди них я видела и Исхакова, и Хлебникову, и даже Царенова на пару с Летовым. Они питались моими страданиями. Они приветствовали их. И улыбались, когда я орала от мучительной агонии.

Кости трещали. Я, кажется, даже слышала этот жалобный скрип, когда они на пределе своих возможностей все-таки ломались и крошились.

Как и суставы, которые ныли, так их нещадно гнуло и крутило.

И легкие словно бы набили стекловатой, которая каждый вздох делала сущей пыткой.

И кровь в венах давно уже вскипела, с каждой минутой все больше сгущаясь и забивая жизненно важные артерии.

А я сама сходила с ума...

— Яна, девочка моя, — на лоб легла чья-то ледяная ладонь, и я облегченно застонала, облизывая потрескавшиеся сухие губы.

Потом вроде бы открывала рот и силилась что-то сказать, но из саднящего горла доносился лишь скрипучий свист, переходящий в надсадный лающий кашель.

— Еще и окно открытым оставила. Ну, не дура ли, а? — каждое слово насиловало меня отбивным молотком, усиливая головную боль стократ. До такой степени, что из глаз все-таки брызнули слезы.

Не надо!

Пожалуйста, прекратите!

И снова тьма услужливо укутала в свои объятия, накрывая ничем и показывая ничто. Спасала от кошмаров, подсовывая мне иллюзию, что ничего не случилось. Что я все та же Яна Золотова, у которой нет зависимостей.

— Давай-ка, дочь, ну же! Давай температуру померим.

Вяло оттолкнула от себя руки отца. Ну или просто попыталась это сделать, но мне все же сунули электронный термометр в ухо.

А затем крепкое ругательство забило барабанные перепонки, и я снова застонала. Ну, за что мне это все?

Через пару минут под подмышку сунули ртутный градусник, который, очевидно, тоже не принес никаких хороших вестей. И снова родитель чертыхался громоподобно. Бранил меня за что-то и обзывал нелицеприятно.

А я расплакалась, потому что снова почувствовала внезапный и острый укол обиды. Потому что все меня тыкали в дерьмо, все журили и хулили. Все пытались обвинить в чем-то. Что я эгоистка. Что не умею ценить дружбу. Что влюбилась нарочно, совершенно специально, лишь бы крови испить у подруги.

Вот и папа нашел за что по мне проехаться: оказывается, я идиотка стоеросовая.

Эка невидаль.

А я не понимала за что отец на меня так. Ну, подумаешь, блондинка. Что же сразу меня под общие стереотипы причесывать? Несправедливо как-то...

Но только я было откинула от себя эти мысли и снова скатилась в кипучий адский котел, где надо мной хохотали черти с лицами моих одногруппников, как меня в очередной раз дернули к свету. Он резанул меня по глазам, заставляя снова расплакаться.

А после началось...

Меня слушали фонендоскопом, вынуждая громко дышать, отчего я вновь скатывалась в приступ кашля. Затем просили открывать рот и демонстрировать гланды. После я почувствовала укол в ягодицу и под папин деловой бубнеж попыталась вновь погрузиться в дрему. Но мне не дали. Что-то впихивали в руки и заставляли пить.

Много...

— Я устала! — сорвалась я на скрипучий хрип.

Но никто на него не обратил внимания. А там уж я, несмотря на все издевательства над моим телом, забылась в зыбком, наполненном темными и пугающими образами, сновидении. И не знаю, сколько я в нем дрейфовала, но когда проснулась, то чувствовала себя не иначе как отбивная котлета.

А папа сидел напротив меня в кресле и читал какую-то книгу, нацепив на нос очки, которые страсть, как ему не шли.

— Привет, — просипела я и тут же закашлялась, да так сильно, что едва ли не выплюнула свои легкие.

— Доброе утро, гулена, — поборов мой приступ и забрызгав горло чем-то с лидокаином, отец нежно потрепал меня по голове и приложил тыльную сторону ладони ко льду, бормоча себе под нос: «еще не поднялась».

— А ты чего тут сидишь? — непонимающе спросила я.

— Караулю.

— Кого?

— Чтобы температура снова не подскочила до сорока с уверенными копейками. Мое престарелое сердце таких потрясений больше не переживет.

— Пф-ф-ф, всего-то? А я думала, ты тут завис в ожидании принца на белом коне, который ко мне в окно полезет?

— Балагуришь? Ну, значит, еще не все потеряно, и жить будешь, — усмехнулся папа.

— Жить буду? — насупилась я, а затем перевела взгляд на свою прикроватную тумбу, которая была сплошь заставлена пузырьками и завалена блистерами. И форменно офигела.

— Дошло наконец-то? — вопросительно приподнял одну бровь родитель.

— Насколько все серьезно?

— Сегодня понедельник.

— Оу...

И понеслось!

Я то снова впадала в забытье, сжигаемая невероятной высокой температурой тела, то лежала в полумраке, боясь пошевелиться от неимоверной головной боли, что нещадно терзала меня. То плакала и тихонько подвывала, когда все тело начинало крутить от чего-то неведомого.

Антибиотики не помогали.

Язык облез и есть совсем не хотелось.

А на душе отчаянно скребли кошки, усердно закапывая все, что ни попадя, кроме моих дурных и совершенно необузданных чувств, которые даже спустя неделю постельного режима упорно проклевывались во мне, скручивая по рукам и ногам.

Ужас!

И только спустя неделю кромешного ада, бессонных ночей от приступов кашля и головных болей, я сколько-нибудь пришла в себя, чтобы снова вернуться к прежней жизни. И рискнуть заглянуть в мир, от которого я так пыталась убежать.

Встала, слегка пошатываясь, с кровати и двинула на поиски средств связи с реальностью.

Достала из сумки телефон, который давно уже растерял заряд, и подключила его к сети, нервно кусая губы. А спустя несколько минут, когда он ожил, с опаской, но трепетом полезла в сеть.

А там...

За бесконечным потоком сообщений спама и пожеланий скорейшего выздоровления я искала зачем-то только одно — от него. От моего врага.

Хоть что-то.

Хотя бы банальное:

«Ну, сдохла там, Золотова, или еще шевелишься? Повоюем снова или уже в утиль?»

Зачем мне это было нужно? Не знаю! Дура, потому что....

Но ни слова от модного номера с семерками на конце так и не нашлось.

И в социальных сетях тихо, что почему-то изрезало меня тут же острыми, отравленными бритвами. Ну а чего я, собственно, ожидала? Мальчик поигрался и получил что хотел. Да и Царенов это лишь подтвердил — охота у них в почете и от бесплатного мяса, даже такого раздражающего, как я, они никогда не откажутся.

Вот и все. Выводы напрашивались простые и понятные. Тимофей может меня испортить, но только лишь в угоду собственному удовольствию.

По щеке против воли скатилась слезинка. Сердце перехватил стальной раскаленный обруч и сжал его неимоверно. До тошноты от боли. До красных всполохов перед глазами. До судорог!

Невыносимо!

Что там еще? Ах, да...

Из ожидаемых новостей: из друзей у меня удалилась Хлебникова.

Из неожиданных: Плаксина написала, что, несмотря ни на что, понимает меня и поддерживает. И дружбу со мной терять очень не хочет.

И только это одно пролилось мне бальзамом на душу. Не всё еще потеряно. Не всё...

Я тут же взялась писать подруге ответ. Одно слово, но сколько в нем было признательности. Просто. Емко. По делу.

«Спасибо».

И почти тут же экран телефона сообщил мне о входящем вызове от Риты. Я чуть прочистила горло, хотя это было малоэффективно, а затем все-таки приняла звонок, чувствуя в груди тянущее и пульсирующее беспокойство. Будто бы готовилась спрыгнуть вниз со скалы без страховки, знала, что разобьюсь, на все же надеялась на долбанное чудо.

— Привет, — прохрипела я и сама скривилась от безобразного звука собственного голоса, который был изуродован болезнью до неузнаваемости.

— О господи, Яна! — охнула Плаксина. — Это точно ты?

— Я, — вздохнула я потерянно.

— Ужас какой. Ты где же так умудрилась-то простыть?

— Да вот, в то утро как раз. Вышла на улицу без шапки и носков, постояла там минут мять, ожидая такси, ну, может, десять — это максимум. И вот итог.

— В одной легкой пижамке, что ли?

— Ну...

— Ты дурында вообще?

— Получается, что так, — просипела я и снова раскашлялась, да так сильно, что на глазах проступили слезы.

— Это даже слушать больно, Золотова.

— Меня за неделю чуток попустило, но вот в первые дни я думала, что реально не вывезу.

— Да уж, представляю. Антибиотики глушишь?

— Конечно.

— М-да, ну ты крепись там, давай.

— Ага...

— Хочешь, я к тебе приеду, апельсинов привезу? Может быть, даже водочные компрессы или эти жуткие банки, которые придадут твоей спине уникальную расцветку. М-м, что скажешь? — подруга откровенно балагурила, а вот мне было не до смеха.

— Ну точно, чтобы и ты на две недели слегла с температурой? Не смей!

— Эх...

Мы несколько секунд молчали в трубку. Я жевала губу, не решаясь спросить самое главное, а Ритка просто охала и ахала, не зная, как еще меня поддержать. А потом все-таки сдалась.

— Ну же, спрашивай, Яна. Сомнительно, что тебе все до лампочки.

— Нет, но..., — замялась я, застигнутая врасплох тем, что ситуация в принципе понятна без слов.

— Тогда начну я: это правда, что ты целовалась с Исхаковым в ту ночь, как и сказала Машка?

— Правда, — потянула я.

— Эм-м... Слушай, я так-то рассчитывала на другой ответ.

— Врать не буду. Но я этого не хотела, Рит! Ясно?

Мне стало тошно от этого наглого вранья, но тяжелые времена требовали таких же непростых действий.

— А вот Хлебникова так все описала, что выражение «не хотела» в данном случае явно неуместно, — скептически проскрипела девушка, а я зажмурилась, приготавливаясь лгать на полную катушку.

А что еще мне оставалось?

От правды никому не будет легче. Ни мне. Ни Машке. В дамках останется лишь Исхаков, довольный, что всех поимел. Хрен ему моржовый на воротник!

И понеслось...

— Да что она там могла описать? Мы же в потемках были! У Машки, видимо, от ярости, фантазия и дорисовала ужасную картинку. И вообще...

— Что?

— Я тогда проснулась, потому что пить хотела. Пошла на террасу, где стоял кулер, а там Тимофей с какой-то очередной, слабой на передок, звездой отжигает, — тараторила я хрипло, краснея и бледнея от стыда, но уж очень хотелось отмыться от всего этого позора, — ну я и взбеленилась на него. Все же он только недавно с нашей подруги слез, а тут уже другую девчонку окучивает. Она без майки, трусами светит и у него на коленях извивается. Вот меня и подорвало...

— А дальше что? — спросила Плаксина, когда я снова закашлялась.

— А дальше я его покрыла толстым слоем дерьма и с чувством выполненного долга пошла спать, но он припустил за мной и стал руки распускать. Ну и все! Попробуй против такого шифоньера что-то сделать? Он меня за шею и волосы прихватил, а потом, как давай по ним губёшками елозить и до самой глотки язык мне свой засовывать...

— Капец...

— Да не говори, — в отчаянии потянула я, потирая виски от вновь вспыхнувшей головной боли.

— Но вообще странно, конечно. Ты не находишь? Вдруг ни с того, ни с сего и набросился на тебя, — задумчиво делала ненужные мне выводы Плаксина.

— Не заставляй меня искать смысл в поступках этого ненормального, — вздохнула я и откинулась на подушку, прикрывая веки в изнеможении.

Какого черта вообще?

— Да уж, а Машке он совсем другую версию рассказал...

— Что? — тут же встрепенулась я.

— Ну да. Я же в комнате осталась, а они между собой начали выяснять отношения и собачиться прямо при мне, когда тебя Тим выставил за порог.

— И? — сердце перестало биться за ребрами. Лишь ударилось раненой пташкой последний раз со всей дури и отрубилось.

И легкие отказались качать кислород, в ужасе ожидая продолжение этой истории.

И мне бы скинуть вызов, и никогда более не поднимать эту гнусную тему на обсуждение. Но откуда мне было знать, что именно поведает мне подруга?

Осталось лишь шокировано внимать. И корчится от внутренней ломки.

Как же он мог?

— Ну что, сначала поорал на Хлебникову, мол, она ему всю малину обосрала. А потом совершенно четко сказал, что ты сама его спровоцировала на все то, чему была свидетельницей Машка. И еще заметил, что это было далеко не в первый раз.

— Чего? — захлебнулась я от негодования и обиды.

— Это правда?

— Нет! — тут же вспыхнула я с головы до ног, чувствуя, как кровь вскипает в венах от ярости.

— Ну, я-то тебе, разумеется, верю. А Маша нет. И она все это дерьмо схавала.

— Что он еще сказал? — уже не видя берегов, прорычала я.

— Да ничего хорошего! Сказал, что все равно тебя трахнет за то, что ты про него на той самой первой вечеринке молотила с чувством и выражением.

— Сука!

— Ага.

— Еще что? — голос мой задрожал, а по щеке скользнула соленая и жгучая, как кислота, слеза.

— Ну Машке задвигал, чтобы она не смела больше вести себя, как собственница, потому что он ей никогда повода для серьезности не давал.

— Вот скотина, — беззвучно всхлипнула я, до крови прикусывая нижнюю губу.

— Да, прямо в цвет на нее вывалил, что она была настолько доступной, что он даже вспыхнуть не успел, как тут же потух. И дело тут не в том, что это он такой плохой, а это именно Хлебниковой нужно определиться в собственной ценности, перед тем как раздвигать ноги.

— Боже...

— Она расплакалась, — сочувствующе подвела итог Рита, но я еще не все для себя прояснила.

— А про меня, что еще говорил?

— Ну вот только, что ты сама на него кидаешься все время. Он бы и рад тебя не замечать, но ты, как надоедливая мошка, вечно норовишь его ужалить. А он против такого вызова устоять уже не может, хоть и, как мужик, девочкам мстить не привык. Но тут уж сам доктор прописал.

— Мстить...

— Да.

— Да он больной урод! — захрипела я, стирая соленую влагу с щек.

— Больной урод считает, что ты от него капитально поплыла, Золотова!

— Застрелите меня, — уткнулась я в подушку, беззвучно крича от переизбытка негатива.

Вот же самоуверенный козел!

— Яна, теперь пришла моя очередь раздавать тебе дельные советы.

— Рит...

— Яна, без шуток! Не суйся к этому Исхакову. Я прошу тебя. Он уже, как хищник, попробовал твоей крови и теперь не отступится, пока не перегрызет тебе горло. Возможно, навалит отборной лапши, как сделал это и с Машей. С него станется наобещать тебе ванильных берегов с три короба. А дальше? Дай угадаю — я буду вам подтирать сопли после того, как он вас обеих изваляет в грязи, да?

— Да мне на него насрать! — заставила я протолкнуть через себя эту ложь.

— Вот и ладушки. Ему и так все легко достается. Пусть хоть тут обломится.

— А Маша?

— А Маше ты больше не друг, Яна.

— Блин...

— Уж как есть, не обессудь. Но я попробую пересказать ей наш с тобой разговор, может, глыба льда начнет таять. В конце концов, ты ничего плохого не сделала. Это же все Исхаков на вас двоих свои опыты ставит. А вы ведётесь, как дуры!

— Я не ведусь! — зашипела я.

— Вот и не будь как Мякиш. Будь умничкой.

Умничкой?

Вот уж нет, кому-то явно не помешает как следует отбить яйца, до отчетливого колокольного звона. Яна Золотова я или где вообще?

Осталось только прожить еще одну неделю, окончательно встать на ноги и вернуться на учебу, чтобы там навсегда расставить все точки над и.

Вот только в институте меня ждал очередной и неприятный сюрприз...