Птичьи певцы

Театр теней

Страсть к птичьим расцветкам и формам подтолкнула меня в возрасте семи лет к изучению учебника, который был запрещен детям. Книга находилась под надежной охраной в тумбочке родительской спальни — подальше от всех домочадцев. Будучи самым старшим, я один мог ее листать часами при условии, что она непременно вернется на место.

Устроившись на мягких хлопковых простынях родителей, я рассматривал оперения, расцветки, клювы и очертания каждого вида, чтобы научиться их распознавать. Иллюстрации энциклопедии погрузили меня в мир Севера: рисунки Тревора Бойера, изображающие палеарктических пернатых, отзывались в сердце. Очковая гага, исландский гоголь, средний крохаль стали для меня сказочными персонажами — этакими воображаемыми друзьями, обретенными в семейной гавани.

В тот вечер я заснул позже брата и сестры. Сумеречный зимний свет окутывал наш дом, и я чувствовал, как погружаюсь в меланхолию. Периодически у нас отключалось электричество, и пламя свечей, расставленных по всей кухне, только способствовало этому вечернему настроению. Мама уже легла, отец не торопился в постель: я чувствовал, что его одолевают воспоминания, о которых он не может мне рассказать. Проходя мимо, он слегка задел меня и открыл шкаф, стоящий сзади.

Двигаясь на ощупь в полутьме, он медленно и аккуратно достал глубокую тарелку, накрытую белым кухонным полотенцем, похожим на саван, и поставил ее передо мной. Тарелка возвышалась среди свечей и остатков ужина, на стенах плясали тени.

В бдении было нечто барочное. До нас доносилось лишь потрескивание дров в печи. Воцарилась тишина, настраивающая на размышления. Полумрак комнаты напоминал картины Караваджо и натюрморты Рембрандта, в центре которых — тарелка под саваном. Отец поднес руку, стянул первый слой покрова и бросил его на пол. Под вторым слоем я приметил и тут же узнал двух уток: я уже видел их в учебнике из спальни. Две Anas penelope (свиязи) — самец и самка.

При виде пернатых мое любопытство мигом проснулось. До сих пор мне казалось, что их невозможно рассмотреть вблизи. В них все было прекрасно: перепончатые лапы, чтобы плавать, цвет и форма клюва, белое плоское брюшко, чтобы легко скользить по воде… До этого речные утки были для меня лишь иллюстрацией из запретной книги. Я чувствовал, как меня охватывает восхищение, схожее с тем, что испытывает художник к модели. Конечно, музы не двигались с места, словно выбросившись на берег, но их красота отпечаталась в моей детской памяти.

Бывают вечера, когда поэзия идет рука об руку со смертью, когда чувства и воображение сливаются в кусочек вечности. Кухня превращается в театр, освещенный свечами. Сидя на стуле, я оказался в первых рядах и готовился попасть в мир великих иллюзий. Я ждал. Отец прятался во мраке, но оставался здесь, прямо передо мной, за кухонным столом, обратившимся в сцену. Декорации возведены, занавес поднимается, и появляются два безжизненных существа, за которыми я наблюдаю сквозь пламя свечи.

Спектакль начинается. Руки движутся к центру стола, превратившемуся в подмостки. Отец, как кукловод, показывает двух уток. Он гладит головы пернатых, его пальцы спускаются к хрупким, тонким шейкам. Обе свиязи оживают на время иллюзии, будто сцена и вправду могла их воскресить.

Я пытался рассмотреть отца сквозь полумрак, и он взглядом приглашает меня понаблюдать за птицами, которые стали двумя молчаливыми тенями в глубине сцены. Они казались настолько живыми, что лишь запах воска время от времени возвращал меня к действительности. Свет елизаветинской драмы струился по авансцене. Очарованный представлением, я на мгновение поверил в этих утиных призраков.

Вытянув шею, самец демонстрировал рыжие переливы, спускающиеся от головы, от самого светлого оттенка к темному, и обрывающиеся на пепельно-сером контрастном воротничке. Светло-каштановый капюшон с желтым лбом — отличительная черта свиязи-самца. Идеальное наложение оперения создает иллюзию, что этот непромокаемый костюм сшит на заказ. Деликатные руки кукловода точно воспроизводят малейшие движения крылатых марионеток, имитируя позы одну задругой: беспокойство, поиск пищи и чистку перышек.

Вдруг деревянный стул, служащий театральным креслом, скрипнул. До меня донесся шепот:

— Не шуми, смотри на них, наблюдай…

Словно мы могли потревожить влюбленную пару.

Отдаленный голос принадлежал отцу, о чьем присутствии я позабыл. Кукловод принялся комментировать происходящее, не опускаясь до анатомических деталей. Он, будто обратившись в птицу, разыгрывал сценки нежности. Самка с коричневорыжим оперением медленно прижалась к самцу, а тот напрягся всем телом и издал любовный клич:

— Уинннг… Уинннг… — повторял отец, слегка присвистывая и переходя на характерный хрип в исполнении уточки: — Гррргрррр…

Разыгрывающееся в паре метров от меня, семилетнего, соитие стало первым, которое врезалось мне в память.

После ухаживаний начался новый акт со сменой декораций. В руки кукловода вселилась совсем иная энергия. Настало время для очередного чуда — полета над кухней при свете свечей двух свиязей, весом примерно в фунт.

Перед взлетом птица в ладонях создателя слышит предупреждение об опасности, чует ее и передает сообщение дальше. При миграции перерывы длятся лишь мгновение, а отправление всегда сопровождается спешкой. После стольких преодоленных километров хрупкие уточки превращаются в легкую добычу для хищников. Угроза исходит отовсюду: увидеть перелетную птицу отдыхающей и спокойной удается редко, лишь на миг. Однако в суровом и длительном путешествии приходится делать паузы. В той безмолвной, тихой сцене, когда слышно лишь потрет кивание пламени, медленно пожирающего воск, наши умиротворенные марионетки внезапно вздрагивают, среагировав на очередной скрип стула.

Небывалое напряжение пронзает пару. Самка, более встревоженная, чем самец, решает тут же сорваться с места. Через несколько секунд суеты она все-таки взлетает, парит над кухонным столом, словно Коломбина, покинувшая своего Арлекина.

Природой устроено так, что именно самки дают сигнал к отбытию, поскольку такое поведение способствует сохранению вида. Если пару атакует сапсан, то самцу придется пожертвовать собой: он отдает свою жизнь, обеспечив продолжение своего вида и позволив самке улизнуть вместе с детенышами.

Передо мной развернулась наглядная лекция о полете и потенциале утиных. Маховые, рулевые, кроющие перья, бело-зеленые отзеркаливающие крылья. Птица пролетела в одну сторону, затем — в другую, зависла в воздухе, медленно скользнула вправо, словно на воображаемых режиссером ветрах, и выполнила несколько кувырков в воздухе.

Спектакль оборвался, когда включилось электричество: лампочка внезапно зажглась и положила конец магии. Сигнал, что пора спать. Отец аккуратно отложил марионеток — на этом все. Однако воспоминание об этом балете проникло в меня настолько, что мне показалось, будто я сам способен парить.

По-прежнему очаровываясь запретным учебником, я решил срисовать всех птиц из книги в течение нескольких лет. Портрет гоголя-арлекина станет моим шедевром, выставленным в родительской спальне.