Птичьи певцы

Объявление войны

Возвращение Жана в наш дом произошло совершенно естественным образом. К его приходу отец настоял, чтобы я спустился с привычного насеста — всего на несколько ступенек. По его просьбе я изобразил пение большого кроншнепа. Жан ничуть не удивился и ни капли не ревновал: он кивнул, улыбнулся, видимо подозревая, на что я способен, после чего мудро заметил:

— Прекрасно! Нужно записать его на конкурс, он точно победит! Полагаю, вы уже получили бумаги для заявки.

На эту реплику незамедлительно последовал хлесткий ответ отца:

— Конечно, он участвует. Его мать отправила все документы.

Восемь месяцев до состязания. Всего неделя прошла с откровения в машине до прихода Жана, и вот я записан на конкурс в Абвиле! Я понятия не имел, каким птицам собираюсь подражать, в то время как организаторы требуют от участников список из трех видов заранее… Отец с матерью все решили за меня: большой кроншнеп, травник и черный дрозд — три счастливчика фигурируют в списке, который составлен без моего ведома…

Однако в тот момент, когда Жан поинтересовался, каких птиц я буду имитировать на конкурсе, отец сухо ответил:

— Большой кроншнеп. Он пока ничего другого не умеет.

Он поторопился приступить к уроку. В тот день занятие получилось менее насыщенным и более расплывчатым, чем обычно. Вместо того чтобы рассуждать о птичьем пении, отец вдруг решил рассказывать об их оперении и расцветке… Естественно, Жан почувствовал: что-то изменилось. Впервые он сам решил уйти. С тех пор он редко к нам заглядывал, и то лишь из вежливости. Как только дверь за ним закрылась, отец потребовал, чтобы я изобразил кроншнепа, травника и черного дрозда. Я внезапно прервался и спросил его:

— Почему ты сказал ему, что я умею подражать только кроншнепу?

Ответ оказался резким, словно нож мясника:

— Жан не должен знать, что ты умеешь. Ты щебечешь гораздо лучше, и мы его победим.

Война объявлена: черный дрозд Джонни Расса против серебристой чайки Жана Буко. Столь разные стили! Первый поет мелодичными трелями в кронах деревьев, словно бард под звуки божественной лиры; второй — Одиссей, вопящий о своих подвигах по возвращении из долгого странствия. Один щебечет, второй кричит. Но обоим подражают дети. По-моему, тут невозможно выбрать. Мальчик, раскинувший руки в стороны и в мгновение ока превратившийся в чайку прямо здесь, на нашей кухне, — прирожденный шаман, который превзошел обыкновенную имитацию и обратился в птицу целиком. Его соперник, бродивший в тени и вслушивавшийся в лесные мелодии, — дитя птичьей вселенной с самого рождения. Ему подвластен щебет, способный остановить время: окрыленный ребенок стал связующей нитью между природой и миром людей — миром его отца прежде всего.

Месяц за месяцем часами напролет я оттачивал на кухне щебет дрозда. Я добился максимальной виртуозности и научился самым лиричным мелодиям и трелям, которые иногда не под силу самой птице. Мое пение очаровывало любого, кто заглядывал к нам в гости: соседей, дядей и бабушку с дедушкой. Отец превратился в дирижера с палочкой и заставлял меня отрабатывать новые звуки, исследовать неведомые земли. Дрозды и зарянки прилетали вторить моим упражнениям.

Вскоре я понял, что зарянкам нравится общаться. Я подолгу слушал их и разговаривал с ними. Зимние среды раскрашивались их щебетом, и я с удовольствием подражал новым мелодиям вечером того же дня. Для отца мой талант стал поводом показывать меня дядям, тетям и другим родственникам. Благодаря крошечным зарянкам, этим милым троглодитам среди садовых воробьинообразных, я выучился мощным высоким ноткам, которые звучат наилучшим образом при их соотношении веса птицы и силы. Увы, за ритмом, заданным этими серыми птахами со вздернутым хвостом, очень сложно угнаться. Я потерпел поражение от хозяина крон.

Сила зарянок недооценена. В их пении кроется намек на объем: когда птичка выпрямляется на тонких, словно спички, ножках, щебет, доносящийся из ее клюва, способен пронзить зимнее серое небо. Она пускает звуковые стрелы — и берегись тот, в кого она попадет. Миловидный крошка-купидон цепляет любого, кто забрел на его территорию. Вздорная и отчаянная зарянка не вступает в битву, но демонстрирует великую свирепость противнику, вопреки своим скромным размерам. Издав первые звуки, она затягивает мелодию из жемчужных ноток, падающих прямо с небес, и никогда не ставит точки в конце музыкальной фразы.

Похоже, зарянке больше всего по душе александрийские стихи. Она всегда соблюдает точную метрику с крошечной цезурой в самом сердце пассажа, напоминая о полустишиях искусства декламации.