Рассвет русского царства. Книга 7

Глава 10

— Кровь на тебе! БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТА! ПРОКЛЯТААА…

Мария Борисовна побледнела. Она, только что одержавшая, пожалуй, главную победу в своей жизни, вдруг сжалась. Ее рука дернулась, словно она хотела перекреститься или отдать приказ страже заткнуть безумную.

Я видел, что Великая княгиня готова сорваться. Еще мгновение и она прикажет схватить свекровь. А вязать мать покойного государя на глазах у всего честного народа… Это было бы уже слишком. Это попрание не то что законов, а самой сути людской.

К счастью, Юрий Васильевич это понял раньше всех.

Он, единственный оставшийся в живых из братьев, молча перехватил мать поудобнее, сжав ее плечи.

— Пойдем, матушка, — сказал он. — Пойдем. Не надо.

Он силой развернул ее и потащил прочь от тел братьев. Мария Ярославна упиралась, волочила ноги по грязи, продолжая выть и сыпать проклятиями, но сын был неумолим. Он уводил ее в тень шатров, спасая и ее, и себя от неминуемой расправы.

Я проводил их взглядом, пока они не скрылись за повозками. Тяжело выдохнул. Это было гнетущее зрелище.

Мария Борисовна тоже смотрела им вслед. Затем она медленно повернула голову ко мне.

— Я думаю, здесь нам больше задерживаться незачем, — произнесла она. — Дело сделано.

Я огляделся по сторонам. Войско гудело. Возле бочек с вином уже начиналась давка.

— Все правильно, Мария Борисовна, — понизив голос сказал я. — Тебе здесь делать нечего. Но войско… сейчас начнется пьянка. Надо кому-то здесь остаться. Так сказать, приглядывать за этим балаганом, чтобы они спьяну друг друга не перерезали.

Мария Борисовна посмотрела на бурлящее людское море, потом на меня. Немного подумала и кивнула.

— Да, ты прав, Дмитрий. Останешься над войском. Ты единственный, кто сегодня сохранил рассудок. Приглядывай тут… — Она поморщилась, услышав пьяный хохот неподалеку. — А завтра с утра я жду тебя в Кремле. И перед тем, как я уеду, передай воеводам, что смотр войска наконец-то можно считать оконченным. Пусть после того, как они поделят трофеи, отправляются по домам, в свои земли. Мне сейчас спокойнее будет, если они разъедутся.

— Будет исполнено, — кивнул я.

Но был еще один вопрос, который требовал немедленного решения.

— А что делать с пленными? — спросил я, пока она не дала шпоры коню. — С воеводами мятежников?

Мария Борисовна нахмурилась.

— Воеводам, особенно костромским и муромским, я больше доверять не стану, — отчеканила она. — Они предали раз, предадут и второй. Они выжили?

— Не знаю, — честно ответил я. — В той каше, когда мы лагерь брали, многих посекли. Но думаю, основные зачинщики, кто при князьях был, уцелели и сейчас связаны.

— Если так, то в поруб их. Пусть посидят в темноте, подумают о верности. А когда войска разъедутся казню их. А семьи их… — она сделала паузу, принимая решение. — Семьи в холопы. И отправить на границу, в засечные черты. Или на Рязанщину, пусть там землю пашут и от татар отбиваются. Лишить всего имущества и дворянства.

Жестоко, но в духе этого времени. И, честно говоря, справедливо. Они знали, на что шли, когда поднимали мечи против законной власти.

— Понял, — ответил я. — А что с остальными? С простыми ратниками, что сдались?

Мария Борисовна удивленно вскинула бровь.

— А сколько их?

Я покачал головой.

— Точной цифры не знаю. Но больше нескольких тысяч уж точно.

Великая княгиня задумалась. Ей явно не хотелось возиться с этой оравой.

— Ты говорил, что тебе нужны были воины в Курмыше, — вдруг вспомнила она наш старый разговор. — Забирай их.

Я едва сдержал улыбку.

— Я, наверное, приму это предложение, — осторожно сказал я, стараясь не показывать слишком большой радости. — Но мне нужно подумать скольких я смогу прокормить и обустроить. Мы можем завтра все обсудить в Кремле?

— Обсудим, — кивнула она, уже потеряв интерес к судьбе побежденных. — Забирай хоть всех, только убери их долой с глаз моих.

Она махнула рукой воинам.

Богдан и ещё десять моих воинов взяли Великую княгиню в плотное кольцо, оттесняя великокняжескую охрану, которой было больше полусотни, но доверия к которой у Марии Борисовны, видимо, поубавилось.

Они ускакали, вздымая пыль, в сторону Москвы.

И стоило им скрыться в лесу, как плотину прорвало окончательно.

Бурно началось празднование. Дружинники бросились разгружать телеги. Вышибались днища у бочек, вино и пиво лились рекой, зачастую прямо на землю. Кто-то уже волок тушу барана к костру, кто-то просто пил из горсти, черпая из вскрытого бочонка.

Гул стоял такой, что уши закладывало.

Пришлось потратить почти час, бегая по лагерю, раздавая пинки и зуботычины, чтобы найти хоть кого-то трезвого. Мне удалось собрать около десяти более-менее вменяемых воевод.

— Слушать меня! — рявкнул я на них, собрав у своего шатра. — Гуляние гулянием, но если мы сейчас все перепьемся, нас голыми руками возьмут. Ставьте дозоры! Вокруг лагеря, у реки, у дороги на Москву. Сменяться каждые два часа.

Они помялись, но пошли исполнять. Авторитет у меня после казни князей был, мягко говоря, серьёзный. Никто не хотел спорить с человеком, который помог положить головы Рюриковичей на плаху.

Прошло еще около часа.

Я сидел у костра, жуя кусок мяса, когда ко мне подошел Юрий Васильевич.

Несмотря на всю ситуацию, я встал и отвесил ему поклон. Он все-таки был князем и братом покойного Великого князя.

Юрий Васильевич несколько минут сверлил меня тяжелым взглядом. Я молчал, выдерживая эту дуэль глаз.

— Я могу забрать тела братьев? — наконец спросил он. — Я хочу достойно похоронить их.

Я не раздумывал ни секунды. Это было меньшее, что мы могли сделать, чтобы не озлобить его окончательно.

— Да, конечно, князь, — ответил я. — Забирай.

Он кивнул, но не сразу, а с небольшой задержкой, словно ожидал отказа и готовился спорить. Но тут же задал следующий вопрос, куда более сложный.

— Митрополит Филипп предал их анафеме, — сказал Юрий Васильевич. — Ты можешь мне помочь как-то решить этот вопрос? Негоже православным людям без отпевания в сырую землю ложиться.

Я задумался. Меня просили о вещи, которая лежала в плоскости духовной и… в данном случае политической. Снять анафему мог только митрополит или Собор, но главное решение оставалось за Марией Борисовной.

Но я понимал и другое. Если мы сейчас упремся рогом и запретим хоронить их по-христиански, мы можем получить мучеников. И ненависть Юрия, которая будет тлеть годами, пока не вспыхнет новым мятежом. Нужно было дать ему сохранить лицо. Нужно было проявить милосердие победителя.

— Хорошо, — медленно произнес я, принимая решение за других. — Я завтра утром буду в Кремле и поговорю с Марией Борисовной и с митрополитом Филиппом. Уверен, они пойдут навстречу. Их похоронят, как положено.

Юрий облегченно выдохнул, но я тут же поднял руку.

— Однако… — я сделал паузу. — Об отпевании в Кремле, в Успенском соборе, не может быть и речи. Мария Борисовна на это не пойдет.

— Я понимаю это, — сказал Юрий Васильевич.

— Служба пройдет в любом другом храме, в котором митрополит Филипп разрешит, — закончил я. — Скорее всего, где-нибудь в тихой обители, без лишнего шума.

— Благодарю, — коротко бросил он. — Я этого не забуду.

На этом мы расстались.

После разговора я вспомнил о дружине Юрия Васильевича. И хоть я не верил, что последний из Васильевичей нападёт, решил не проверять это на деле.

Я подозвал двух своих дружинников. Несмотря на то, что мои воины наравне сражались в ночной вылазке, я попросил их не пить, пообещав, что по возвращении накрою им столы куда богаче сегодняшнего.

— Парни, — сказал я тихо. — Дело есть. Узнайте, где сейчас находится Юрий Васильевич и его матушка, Мария Ярославна. Куда они направились.

Они кивнули и растворились в сумерках.

Вернулись они через полчаса.

— Боярин, — сказал один из них. — Князь Юрий с матерью забрали тела. Погрузили на телеги и увезли. Ушли в сторону Москвы, по старой дороге. Куда именно — не знаем, темно уже.

— Сопровождение? — спросил я. — Кто с ними? И где дружина?

— С ними ушел один десяток. Охрана личная. А остальные… — дружинник махнул рукой в сторону окраины лагеря. — Остальные остались. Костры жгут, но тихо у них.

Я прикусил губу. Сто сорок человек остались.

Если Юрий уехал, значит, прямого приказа атаковать он не давал. Но оставить за спиной такой отряд я не мог. Вдруг гонец вернется с новым приказом?

Нужно было обезвредить их. Но как?

И тут меня осенило. Самое простое и действенное оружие на Руси.

— Слушай мой приказ, — сказал я дружинникам. — Нужно с десяток бочонков хмельного. Вина крепкого, меда ставленного, что там еще есть покрепче. — Парни удивленно переглянулись. — И еды. Но немного. Хлеба, рыбы сушеной. Так, на закуску, чисто символически.

— И что с этим добром делать? — спросил один из них.

— Отвезете это к лагерю дмитровцев, — усмехнулся я. — Скажете, что это дар от… скажем, от воеводы Шуйского. В знак уважения к их доблести и скорби по усопшим.

Дружинники расплылись в понимающих улыбках.

— Поняли, боярин. Чтобы на пустой желудок…

— Именно, — кивнул я, и усмехнувшись добавил: — Пусть помянут погибших князей.

Мой расчет на то, что, если кому-то там и придут в голову нехорошие мысли, к полуночи они уже не смогут саблю из ножен вынуть. И он оправдался.

Ночь после казни выдалась… бессонной.

За всю ночь я не пригубил ни капли хмельного. Смотрел на это людское море, опасаясь, что стоит мне расслабиться и этот праздник превратится в погром.

К счастью, обошлось. Пара выбитых зубов, несколько разбитых носов да один порезанный в пьяной ссоре рукав кафтана — вот и весь урон.

Утро встретило лагерь тяжёлым рассветом и, разумеется, головной болью. Я не был по натуре злорадным человеком. Однако мне было приятно наблюдать за страданиями людей, тогда как сам, хоть и не выспался, но был в порядке. И мой бодрый вид, несомненно, не остался незамеченным.

Воеводы выползали из шатров помятые, с красными глазами, жадно глотая воду.

Тогда же я приказал трубить сбор.

Когда передо мной выстроились командиры полков, кто пошатываясь, кто держась за голову, я окинул их тяжёлым взглядом.

— Слушайте мою волю! — воскликнул я, и многие поморщились от громкого звука. — Великая княгиня Мария Борисовна повелела передать вам следующее. Смотр войска, который начинал покойный государь Иван Васильевич… окончен. — По рядам пронесся радостный гул. — Мария Борисовна благодарит каждого из вас, — продолжал я, стараясь придать голосу торжественности, которой сам не чувствовал. Я говорил эти слова от себя, импровизируя на ходу, ибо княгиня в суматохе отъезда никаких напутствий не давала. Но они должны были услышать это. — Она благодарит вас за то, что вы отстояли право её сына на престол. За то, что не предали память её мужа. За то, что не дрогнули. Каждого из вас она будет помнить. И каждого ждёт милость, сообразно заслугам.

Я видел, как расправляются плечи у этих суровых мужей. Доброе слово, да ещё от самой княгини (пусть и переданное через меня), порой ценилось дороже золота.

— А теперь… — я сделал паузу. — Ступайте по домам. Распускайте полки. Возвращайтесь в свои земли и ждите грамот из Москвы. Война окончена.

Конечно, в то, что войско снимется с места прямо сегодня, я не верил ни на грош. Слишком тяжело было похмелье, слишком велик соблазн доесть и допить то, что осталось. Но начало было положено.

Забрав свою дружину, я не стал задерживаться в этом смраде перегара и дыма и двинулся в сторону Москвы.

Кремль встретил меня неожиданной тишиной внутри палат, словно толстые стены отсекали весь шум внешнего мира.

Я быстро поднялся по знакомым переходам, кивнул страже, которая узнавала меня в лицо, и направился к личным покоям Марии Борисовны. Мне сказали, что она в «детской».

Это была просторная, светлая комната, устланная коврами.

Мария Борисовна сидела в кресле у окна. Она выглядела уставшей, без траурного облачения, в простом домашнем платье, но от этого казалась лишь понятнее. Вокруг неё кипела своя… маленькая жизнь.

На полу возились девочки Настя и Елена, перебирая какие-то тряпочки и куклы. А сама княгиня укачивала на руках маленького Тимофея, тихонько что-то напевая. Рядом, с серьёзным видом перекладывая деревянные кубики, сидел молодой Великий князь, Иван Иванович.

Я кашлянул, привлекая внимание.

Мария Борисовна подняла голову. Увидев меня, она улыбнулась.

— Иван, — позвала она старшего сына. — Смотри, кто к нам пришёл. Это боярин Строганов. Ты его должен помнить.

Мальчик оставил кубики, поднялся и посмотрел на меня с недетской серьёзностью.

— Да, матушка, помню, — ответил молодой князь. — Он лечил тебя, когда ты была больна. А когда папа отправился к ангелам, он часто был рядом с тобой и дядей Мишей.

Я склонил голову в учтивом поклоне.

— Мира дому твоему и твоим близким, Великий князь.

— С миром принимаю, — в свою очередь сказал Иван.

Тем временем Мария Борисовна погладила сына по голове.

— Всё правильно. А ещё он мой хороший друг, и я была бы рада, если бы вы тоже с ним подружились.

— Хорошо, матушка, — покладисто ответил Иван. И тут же, словно вспомнив о чём-то очень важном, шагнул ко мне и спросил с горящими глазами: — А ты мне принёс игрушки? Мама запрещает мне брать настоящую саблю, но я уже взрослый! Я хочу учиться ей сражаться!

Я невольно улыбнулся. В этом мальчишке, несмотря на титул, жил обычный пацан, мечтающий о подвигах. Мы с Марией Борисовной переглянулись.

— Саблю, говоришь? — я присел на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне. — Знаешь, княже… Настоящая сталь тяжела и ошибок она не прощает. Я обязательно поговорю с твой мамой и, думаю, она пойдёт навстречу. Правда, в твоём возрасте я сам учился сабельному бою с деревянным клинком.

— Деревянным? — разочарованно протянул Иван.

— Именно, — я подмигнул ему. — Но он был тяжёлым, как настоящий. И только когда я научился им владеть, когда рука окрепла и я перестал бить себя по ногам, только тогда мне доверили железо. А когда стал старше и сил поприбавилось, взял настоящий клинок. Воин должен расти вместе со своим оружием.

Иван задумался, взвешивая мои слова.

— Ясно, — наконец произнёс он с серьёзным видом. — А ты хороший воин? Сможешь меня учить?

В этот момент Мария Борисовна деликатно кашлянула.

— Кхм-хм. Иди поиграй с сёстрами, Иван. Дай нам с боярином поговорить о делах.

— Хорошо, матушка, — послушно кивнул мальчик и отошёл к девочкам, но я заметил, что он продолжает коситься на мою саблю, которую, к слову, стражники у дверей не попросили сдать.

Тут же, словно по команде, из-за угла вынырнула нянечка, забрала спящего Тимофея из рук княгини и отошла в дальний конец помещения, давая нам возможность поговорить без лишних ушей.

Мария Борисовна жестом указала мне на скамью напротив.

— Присаживайся, Дмитрий. В ногах правды нет, — она устало потёрла виски. — Ну, рассказывай. Как обстоят дела там, в лагере?

— Я выполнил твоё приказание, — садясь доложил я. — Объявил воеводам твою волю. Войско сегодня начнёт сборы, но, думаю, по-настоящему отправляться они начнут только завтра. Сейчас слишком многие… не в состоянии держаться в седле.

Она понимающе кивнула.

— Пусть так. Главное, чтобы уехали и не мозолили глаза москвичам.

Наступила пауза. Она посмотрела на меня внимательно.

— И что ты думаешь делать дальше, Дмитрий? — вдруг спросила она.

Я вздохнул, понимая, что этот разговор был неизбежен.

— Я думаю, что вернусь в Курмыш, — ответил я. — Там мои люди, там стройка. Мне нужно продолжить заниматься орудиями. Нам нужно больше металла, больше пушек, если мы хотим, чтобы границы были защищены, и если ты не передумала в следующем году брать Новгород.

— Я бы хотела, чтобы ты остался, — тут же перебила меня Мария Борисовна. — Шуйский… Алексей не тот человек, с которым я смогу чувствовать себя в полной безопасности. Он верен, да, но ему не хватает… твоей решимости.

Я покачал головой.

— Мария Борисовна, при всём моём уважении к тебе, но Москва меня пока не примет

— Если ты покинешь меня, когда власть ещё так хрупка, какова вероятность, что я смогу усидеть? Что моего сына не отравят, как пытались отравить меня?

— Шуйский справится, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал успокаивающе. — Он глава Боярской Думы. Это придаст ему веса. Тебе нужно собрать лояльную себе Думу, Мария. Убрать тех, кто колебался, приблизить верных. Поговори с митрополитом Филиппом, он хоть и стар, но знает души людские получше многих. Церковь за тебя — это уже хорошо. Осталось просто окружить себя надёжными людьми.

Мария Борисовна горько усмехнулась, откидываясь на спинку кресла.

— Надёжными? — с сарказмом переспросила она. — Дмитрий, ты умный человек. Неужели ты не понимаешь, что кроме тебя я доверять никому по-настоящему не могу?

Я так и не понял, говорила Мария Борисовна эти слова искренне или нет, но понадеялся, что она и вправду так считала.

— А как же твой брат Михаил? — напомнил я. — Анна, сестра? Они же родная кровь.

Лицо княгини скривилось, словно от зубной боли.

— Михаил… — произнесла она с нескрываемым разочарованием. — Он разочаровал меня, Дмитрий.

— Почему? — удивился я. — Он же поддержал тебя.

— Он упустил такую возможность… Вместо того чтобы быть с тобой и Шуйским в войске, вместо того чтобы стоять на реке и смотреть в глаза смерти, он отправился встречать свою тверскую армию. Понимаешь? — Она встала и прошлась по комнате, шурша юбками. — А ведь это была бы прекрасная возможность, — повторила она с горечью. — Если бы он встал плечом к плечу с московскими воеводами, если бы разделил с ними опасность, завоевал уважение в бою… А так? Для них он чужак. Пришлый князь, который явился на всё готовое. Ведь как там у вас, мужчин, говорят? Ничто не сближает лучше, чем добрая драка или пролитая кровь врага.

Я молчал, признавая её правоту. Михаил, действительно, упустил шанс стать своим среди московской военной элиты.

— К слову, он уже в дне пути от Москвы… — Мария Борисовна остановилась у окна, глядя на купола соборов. — Я уже послала ему гонца. Написала, чтобы он разворачивал полки и отправлял свою армию домой. И сам чтобы ехал туда же. Нечего ему здесь делать сейчас. Толку от него…

Повисла тишина.

Я смотрел на Марию Борисовну и видел не просто Великую княгиню, облечённую безграничной властью, а уставшую женщину, на плечи которой свалился непомерный груз. Она искала во мне опору. Искала того, кто не предаст, не продаст и не испугается. И, ко всему прочему, она хотела, чтобы я остался в Москве.

Но я не мог и, что важнее, не хотел.

Москва… это своего рода болото. Чтобы здесь выжить и стать кем-то значимым, нужно либо родиться Шуйским, либо иметь за спиной такую силу, с которой будут считаться не за красивые глаза, а из страха.

У меня такой силы пока не было. ПОКА…

— Мне нужно домой, Мария Борисовна, — наконец прервал я молчание. Она вздрогнула, словно ожидала услышать совсем другое. — Давай смотреть правде в глаза, — продолжил я, не давая ей возразить. — Сейчас я здесь никто. Да, ты мне благоволишь. Но для бояр я всё равно выскочка. Безродный лекарь, которому повезло. Если я останусь, меня просто сожрут или заставят играть по своим правилам.

— Я защищу тебя, — быстро сказала она.

— Я смогу быть тебе по-настоящему полезен только в Курмыше, — гнул я свою линию. Я встал и подошёл к окну, где стояла Мария Борисовна. — У меня в Курмыше строятся новые орудийная и пороховая мастерские. Это нужно, чтобы мы могли отразить нападение врагов. Твоих врагов, — я выделил интонацией эти слова, повернувшись к ней. И я видел, как это подействовало. Она посмотрела на меня благосклоннее. — Если я сейчас останусь в Москве, то всё производство застопорится.

Мария Борисовна поджала губы, в её глазах мелькнуло раздражение. Ей не нравилось, когда ей отказывали, даже если доводы были разумными.

— Неужели у тебя нет людей, кто сможет тебя заменить? — с надеждой спросила она.

Я покачал головой.

— Увы, таких нет. Но я работаю над тем, чтобы такие люди появлялись, учу их, но… на это нужны годы. А у нас их нет.

Мария Борисовна нахмурилась.

— И что ты мне предлагаешь? — спросила она.

Я попытался отшутиться.

— Перенеси столицу поближе к Курмышу.

— Очень смешно, — оценила она мой юмор. — А если серьёзно… — она подалась вперёд. — Почему нельзя перенести твоё производство в Москву?

— Это долго, — ответил я. — Дома у меня началась стройка водяных колёс. Река там, в Курмыше, подходит идеально. Течение, перепады высот. Я уже плотину начал ставить и обдумывал, как улучшить отлив орудий. Думал строить ещё несколько печей, домны новые закладывать…

— Так построй их здесь! — перебила она. — У нас есть Неглинная, есть Яуза (реки). Мастеров я тебе дам, сколько захочешь.

— Это будет долго, — вздохнув ответил я. — Очень долго, Мария Борисовна. Понимаешь, там, в Курмыше, у меня уже всё настроено. Руда рядом, уголь жгут в соседнем лесу, глина особая под боком. Если переносить, это начинать с нуля. Искать жилу, строить печи, сушить их неделями… Мы потеряем не меньше года. А враг ждать не будет.

Она откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза. Было видно, что мои доводы её расстроили, но крыть было нечем.

— Ты привёл меня… — тихо произнесла Мария Борисовна. — Моё войско… к победе. А теперь хочешь уехать.

— Главным воеводой стоял Шуйский, — возразил я. — Победа это его заслуга перед народом.

Она посмотрела на меня с такой пронзительностью, что мне стало неуютно.

— Шуйский стоял над войском только из-за своей фамилии, — отрезала она. — И ты это знаешь, и я это знаю. Он был знаменем, не более. А победу принёс ты. Ты и твой десятник. — Она помолчала, словно вспоминая. — Кстати, как у него дела? Семён, кажется?

Я невольно напрягся.

— Он сейчас находится на подворье Шуйских, — осторожно ответил я. — Охраняет моего… тестя. Князя Бледного.

При упоминании имени Бледного лицо Марии Борисовны снова закаменело.

— Я сильно недовольна твоим тестем, — резко перескочила она с темы. — То, что он устроил… Если бы не ты, Дмитрий, его голова уже лежала бы рядом с головами Углицкого и Волоцкого.

Я понимал её гнев. Бледный действительно подставился. Но сдавать его я не собирался. Он был моей роднёй, отцом моей жены и, в конце концов, он был полезен.

— Понимаю, — сказал я. — Он ошибся. И всё же я прошу тебя о милости для него. Сама же понимаешь… родню не выбирают.

Мария Борисовна усмехнулась.

— Какая правильная фраза была только что сказана, — задумчиво произнесла она. — И какая точная. — Она вздохнула и повторила, словно пробуя слова на вкус. — Родню не выбирают…

Она встала и подошла к колыбели, куда нянечка положила Тимофея.

— К слову, я не знаю, что мне делать со своей свекровью и деверем, — сказала она, не оборачиваясь.

Я подошёл к ней, встав чуть позади.

— А ничего не делай, — спокойно сказал я.

Она обернулась, удивлённо вскинув брови.

— Как это — ничего?

— Юрий, несмотря на произошедшее, не станет совершать необдуманных поступков, — пояснил я. — Он мне показался разумным мужем и, как я понял, власть его и впрямь не интересует.

— Разве? — наклонила голову Мария Борисовна.

— Мне так показалось. Поэтому предлагаю тебе отправить их обратно в Дмитров. Скажи, что в Москве им появляться нежелательно. — Немного подумав, я добавил. — Но всё же… бережёного Бог бережёт. Соглядатаев к нему обязательно надо приставить. Пусть в его окружении будут люди, которые докладывают о том, кто к нему в гости ходит и какие разговоры за столами ведутся.

Мария Борисовна кивнула.

— Пожалуй, ты прав.

Наступила пауза. Я понимал, что пора уходить, но было ещё кое-что. Тем более, что момент мне показался подходящим.

— Мария Борисовна, — чуть понизив голос начал я. — Есть ещё одно дело. Ты уж прости меня, но… вчера на поле, когда я говорил с Юрием Васильевичем…

Она насторожилась.

— Что ты сделал? — перебила она меня.

— Он просил забрать тела братьев, — сказал я. — И просил о христианском погребении. О снятии анафемы.

Глаза княгини сузились.

— И что ты ответил?

— Я сказал, что митрополит Филипп снимет анафему, наложенную на Углицкого и Волоцкого, — ответил я, глядя ей в глаза. — Я пообещал ему это от твоего имени.

Она несколько секунд буквально сверлила меня взглядом.

— Ты пообещал… — медленно произнесла она. — От моего имени о снятие анафемы?

— Это было нужно, — ответил я.

Мария Борисовна молчала ещё минуту, потом её лицо разгладилось.

— Наверное, так будет правильно, — наконец сказала она. — Мёртвым всё равно, а Марии Ярославне и Юрию Васильевичу будет меньше поводов злиться. К слову, я бы дала на это добро, если бы ты спросил.

В ту же секунду она серьёзно посмотрела на меня.

— Но впредь, Дмитрий… не стоит отвечать за меня. Никогда.

— Разумеется, Великая княгиня, — я склонился в глубоком поклоне. — Больше такого не повторится.

— Ладно, считай, что прощён, — сказала она. — Ты отправляешься сейчас к Шуйским?

— Да, — ответил я.

— Передай Анне Тимофеевне и своей жене, что моё приглашение в гости на завтра в силе.

— А что насчёт отпустить меня домой?

— Я подумаю, — сказала Мария Борисовна. — Однако, уже завтра князь Бледный должен покинуть Москву.

— Я понял, — сказал я, и тут же спросил. — И сколько мне ждать твоего решения?

— Столько, сколько потребуется, — ответила Великая княгиня, давая всем своим видом понять, что разговор закончен.