Рассвет русского царства. Книга 7

Глава 11

Перед тем как покинуть Кремль и отправиться на подворье к Шуйским, я должен был уладить последние дела.

— Богдан, — подозвал я своего верного десятника. — Ты пока остаёшься при Марии Борисовне. Не против?

— Нет, — ответил он, но тут же спросил. — Но ты же меня заберёшь в Курмыш?

— А ты хочешь?

— Конечно хочу, там вся моя семья. А здесь, — слегка скривился он, — мне не место. Хотя, признаюсь честно, Мария Борисовна добра ко мне.

— Не звала к себе на службу? — задал я вопрос, который не раз у меня возникал.

— Нет, — ответил Богдан.

— Ладно, мы отошли от темы, — улыбнулся я, порадовавшись тому, что несмотря ни на что Богдан остался мне верен. — Скоро прибудет наша дружина с Девичьего поля. Проследи чтобы воинов разместили в старых казармах. В общем, ты знаешь, что надо делать.

Богдан коротко кивнул.

— Будет исполнено, Дмитрий Григорьевич. Не беспокойся, присмотрю.

Отпустив его, я направился искать митрополита Филиппа. Мне нужно было закрыть вопрос с телами князей.

И его я нашел в одной из боковых пристроек Успенского собора. Он был не один, дьяки суетились вокруг с бумагами, но увидев меня, владыка знаком велел им удалиться.

— Владыко, — я склонил голову, подойдя под благословение.

Филипп перекрестил меня.

— С победой тебя, Дмитрий, — сказал Филипп, показывая на лавку напротив него. — С чем пришел? Вижу тревога в глазах твоих.

— Дело есть, владыко, — прямо сказал я. — Касательно Углицкого и Волоцкого.

— Упокой Господь их мятежные души, — тихо произнес митрополит, перекрестившись на образа.

— Князь Юрий Васильевич просил забрать тела. И просил о христианском погребении. О снятии анафемы. Я… — я на секунду запнулся, подбирая слова, — я дал ему слово, что церковь не откажет в последней милости.

Митрополит внимательно посмотрел на меня.

— Ты дал слово, Дмитрий? — переспросил он. — А Великая княгиня? Точно ли Мария Борисовна дала добро на проведение службы? Готова ли она вернуть рабов божьих, кои подняли меч на помазанника, в лоно православной церкви? Не самовольничаешь ли ты?

Я выдержал его взгляд, не моргнув.

— Клянусь, владыко, — ответил я. — Это именно так. Великая княгиня желает мира. Она дозволила предать их земле по-христиански, но тихо. Без пышных церемоний в Кремле.

Митрополит помолчал еще мгновение, а затем тяжело вздохнул и кивнул. После чего сделал жест, подозвав молодого служку.

— Найди отца Игнатия, — велел он ему. — Пусть возьмет все необходимое для отпевания и подготовится. Скажи, дело особой важности, по моему личному указу.

Служка поклонился и исчез за дверью.

— Только вот, владыко… — я развел руками. — Я не знаю, где они сейчас находятся. Князь Юрий увез тела в сторону старой дороги, но где именно они остановятся…

— Ничего страшного, сын мой, — перебил меня Филипп. — Езжай с Богом к Шуйским. Ты свою часть сделал. А мы с этим делом сами справимся.

Он снова перекрестил меня.

— Спасибо, владыко, — искренне сказал я.

Митрополит вышел меня проводить до крыльца. Попрощавшись, я легко вскочил на Бурана.

Дорога от Кремля до подворья Шуйских заняла не так уж и много времени. И вскоре я оказался у высоких деревянных ворот усадьбы Шуйских. Они были распахнуты настежь, что само по себе было странно в такое тревожное время. Но стоило мне въехать во двор, как причина стала ясна.

Со двора доносилась громкая ругань.

Я натянул поводья, осаживая Бурана, и огляделся. Посреди двора, размахивая руками, стоял мой тесть, князь Андрей Фёдорович Бледный. Напротив него стоял Ярослав.

Стоило мне заехать во двор, они оба обернулись. Лицо Андрея Фёдоровича исказилось смесью гнева. Он ткнул в мою сторону дрожащим пальцем.

— Вот! — воскликнул он, брызгая слюной. — Вот он! Он во всем виноват! Ярослав, почему ты принял его сторону, а не мою⁈ Я твой отец!

Ярослав поднял голову.

— Я тебе уже говорил, отец! — крикнул он в ответ. — Но ты меня все равно не слышишь! Он спас мне жизнь!

— И что⁈ — взвился Бледный. — Это дает ему право унижать твоего отца? Топтать меня в грязь при всем честном народе⁈

Я тронул коня шпорами, направляя его прямо на них. Я не собирался отмалчиваться.

— Наверное, — влез я в разговор, при этом не слезая с коня и нависая над ними, — потому что ты, Андрей Фёдорович, прошел по очень тонкому льду. Ты даже не понимаешь насколько тонкому. Ты мог вчера разделить судьбу Углицкого и Волоцкого. Если бы не мое заступничество перед Великой княгиней…

Лицо Бледного пошло красными пятнами. Он задохнулся от возмущения.

— Машка бы никогда так не поступила! — выкрикнул он, топнув ногой. — Она знает свое место!

Я почувствовал, как мои глаза сужаются.

— Не Машка, а Мария Борисовна, — тут же прошипел я, перебивая его. — Напомню тебе, князь, что Углицкий и Волоцкий тоже так думали. Что они неприкасаемые. Что с ними ничего не случится. А теперь их тела, укороченные на голову, ждут, когда их предадут земле. Ты хочешь лечь рядом?

— УЧИТЬ МЕНЯ ВЗДУМАЛ! — заорал Андрей Фёдорович, окончательно теряя контроль. — Щенок! Я воевода! Я князь!

Я не спеша слез с коня. Бросил поводья подбежавшему конюху и подошел к тестю вплотную.

В нос ударил резкий сивушный запах.

Перегар… Теперь понятно, откуда в нем такая храбрость. Конечно, князя Бледного трусом никак было назвать нельзя, он был опытным воином. Но сейчас его показная, истеричная храбрость граничила с несусветной глупостью, подогретой вином. Он искал виноватых в своем падении, где угодно, только не в зеркале.

— Мария Борисовна, — снова с нажимом поправил я, — она Великая княгиня. И регент при своем сыне. А то, чем ты и Пронский занимались…

— То, чем я занимался, было сделано во благо Руси! — снова перебил он меня, пытаясь сохранить остатки гордости.

Я усмехнулся.

— Во благо Руси, говоришь? — спросил я. — Или во благо своего кармана? — У меня появилась догадка. И следующие слова я сказал ему глядя в лицо, наблюдая за каждой реакцией. — Так понимаю, Юрий Васильевич что-то посулил тебе… Или, может быть, сама Мария Ярославна? Что они тебе обещали за то, что ты принял их сторону? За то, чтобы Углицкий и Волоцкий остались живы? Земли? Золото? Власть? — Тесть дернулся. Его взгляд метнулся в сторону, он не смог выдержать моего прямого взгляда. — Ты продался, князь! — припечатал я. — Разве я не прав?

Андрей Фёдорович ссутулился и отвёл взгляд окончательно. Вся его спесь слетела, ведь я попал точно в цель.

Двор замер. Даже Ярослав смотрел на отца с немым вопросом и разочарованием.

— Ну, хватит вам спорить!

Голос прозвучал с крыльца терема.

Мы все обернулись. На крыльце стояла Анна Тимофеевна Шуйская.

— Зайдите в дом и поговорите нормально, — сказала она, скрестив руки на груди. — Незачем холопам слышать ваши споры и видеть барский срам.

В этот момент дверь за спиной Анны Тимофеевны распахнулась снова. И там показалась Алёна.

Она выбежала на крыльцо, и увидев меня замерла лишь на долю секунды. А потом, не обращая внимания на тётушку, на отца, на всех вокруг, сорвалась с места.

Она сбежала по ступеням мне навстречу, путаясь в подоле длинного летника.

Я шагнул к ней, распахивая объятия. Она влетела в них с разбегу, крепко обхватив меня за шею. Я подхватил её, прижал к себе и легонько поцеловал.

— Я так соскучилась, — прошептала она, отстраняясь лишь на мгновение, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Я тоже скучал, родная, — ответил я, гладя её по щеке.

Я посмотрел на неё внимательно. И тогда я осознал главное. Алёна не в курсе про Анфису. Её поведение кричало о том, что она не знает про дочь. Анна Тимофеевна сдержала слово, и не сказала ей.

Обняв жену за талию, я повёл её в терем.

— Пойдем, — сказал я. — Нам о многом нужно поговорить.

Мы прошли в горницу. Я устало опустился на лавку, и Алёна тут же пристроилась рядом, прижавшись ко мне боком и положив голову мне на плечо.

— Ты живой… — выдохнула она, проводя пальцами по моей руке, словно проверяя, настоящий ли я. — Я так боялась, когда узнала, что вы пошли в атаку. Тётушка Анна места себе не находила, а я молилась.

— Всё закончилось, — сказал я. — Мы победили.

— Я знаю, — она подняла голову и улыбнулась. — Весь город гудит.

Я криво усмехнулся.

Наше уединение нарушил скрип дверей.

В горницу, шаркая ногами и держась за голову, со второго этажа ввалился Алексей Шуйский.

Вид у него, мягко говоря, был не ахти. Вчерашний день, полный нервного напряжения и безмерных возлияний, оставил на нём неизгладимый отпечаток.

Увидев нас с Алёной, он попытался изобразить подобие улыбки, но вышла лишь кривая гримаса боли.

— Ох… — простонал он, плюхаясь на лавку во главе стола, рядом с нами. — Воды бы… Или рассолу.

Алёна тут же вскочила, метнулась к поставцу и подала ему ковш с холодной водой. Алексей жадно припал к нему, глотая так громко, что кадык ходил ходуном.

Осушив ковш до дна, он с шумом выдохнул и посмотрел на меня мутным взглядом.

— Слушай, Дмитрий, — начал он хриплым голосом. — Я вчера, кажется, перебрал лишку… Знатно перебрал.

— Есть такое, — не стал отрицать я.

Шуйский поморщился, потер виски.

— И мне чудилось… будто бы вчера ты с Марией Борисовной прибыли на Девичье поле. — Он сделал паузу. — И я… я вывалился буквально у них перед лошадью. Прошу, скажи, что мне это привиделось, а…

В его глазах плескалась такая надежда, что мне даже стало его немного жаль. Но врать сейчас было нельзя.

Я покачал головой.

— Нет, Алексей. Тебе не привиделось.

Он застонал, закрывая лицо ладонями.

— Твою ж мать… Перед всем войском… Перед княгиней…

— Тебе нельзя пить, Алексей, — наставническим тоном сказал я. — Особенно сейчас, когда на тебя все смотрят. Более того, Мария Борисовна сильно недовольна тобою. Она вчера велела убрать тебя с глаз долой, чтобы ты проспался.

Шуйский отнял руки от лица. Он выглядел раздавленным.

— Я всё исправлю, — пробормотал он. — Я… я докажу ей.

— Докажешь, — кивнул я. — Но это не единственное, что «веселого» вчера произошло, пока ты валялся в беспамятстве.

Алексей вскинул голову.

— Что еще?

И я рассказал. Рассказать пришлось всё, без утайки. Про то, как мой тесть, князь Андрей Фёдорович Бледный, решил сыграть в свою игру. Про его выходку, когда он взобрался на коня и начал орать во все горло про «бабу на троне». Про то, как мне пришлось сбить его, унизить перед строем и держать клинок у его горла, чтобы Мария Борисовна не приказала отрубить ему голову на месте.

Алексей слушал, и глаза его округлялись всё больше. Похмелье, кажется, отступало перед шоком от услышанного.

— Бледный… такое учудил? — прошептал он. — Он же… он же всегда был осторожен. Как он мог так подставиться?

— «Вот кто был по-настоящему острожным и хитрым, — не соглашаясь со словами Алексея подумал я, — так это Василий Шуйский».

— Не знаю, — соврал я. — Видимо перепил, или переиграл сам себя.

Алексей покачал головой.

— Дела… И что теперь?

Договорить мы не успели. Снаружи послышались шаги, и дверь в горницу распахнулась.

На пороге стоял Андрей Фёдорович. Следом за ним вошел мрачный Ярослав, а замыкала шествие Анна Тимофеевна.

Хозяйка дома сразу взяла быка за рога, стараясь сгладить углы своим воркующим, примирительным тоном.

— Ну, вот и славно, все в сборе, — заговорила она, подталкивая мужчин к столу. — Иди, Андрей Фёдорович, садись. Сейчас накроют, поешьте, выпьете по чарке, поговорите и примиритесь. Негоже родичам ругаться, да еще в такое время.

Анна Тимофеевна открыла дверь и слуги, словно тени, начали метать на стол блюда.

Бледный прошел к столу и сел напротив. Он нахохлился, как старый ворон, и, встретившись взглядом сначала с Шуйским, а потом со мной, всем своим видом показал, что это он здесь обиженная сторона. Что это его… князя, оскорбили незаслуженно.

— «Ей Богу, как ребёнок себя ведёт», — подумал я.

Он тяжело вздохнул, налил себе квасу (до вина, видимо, пока не решился дотрагиваться или решил, что с него пока хватит) и, не глядя на меня, процедил.

— Извинись передо мною. Ты меня оскорбил. Прилюдно.

Я замер с куском хлеба в руке. Медленно положил его обратно на стол. Меня накрыло холодной волной ярости. Он что, серьёзно?

— Извиниться? — переспросил я, вставая из-за стола. Сверху-вниз смотреть на него было удобнее. — Нет, Андрей Фёдорович. Ты уже переходишь границы. У тебя вообще есть совесть, а? Или ты её вместе с вчерашним вином выблевал?

Ярослав дернулся, но промолчал, отведя глаза. Алёна испуганно сжала мою руку, но я мягко высвободился.

— Вот, видишь! — воскликнул Бледный, тыча в меня пальцем и обращаясь к сыну и Шуйскому. — Он ничего не понимает! И не будет у меня просить прощения, хотя я и старший в роду! А он кто? Примак!

— Ты старший, — начал возражать я, чувствуя, как внутри закипает, — в СВОЁМ роду. А в моем роду, Строгановых, старший я. — Про Григория я не забывал, но Великий князь, Иван Васильевич, когда одарил меня дворянством, этот момент прояснил. — И тут я не младший более, и ты это прекрасно понимаешь. Я дворянин, у меня своя вотчина, своя дружина и своё имя. И я не потерплю, чтобы ты так себя вел со мной!

Бледный фыркнул, отворачиваясь.

— Фыркай, сколько влезет, — продолжил я, повышая голос. — Но ты сохранил свою голову только благодаря мне! Если бы я вчера не сбил тебя с коня, если бы не закрыл тебя от гнева Великой княгини, твоя голова сейчас красовалась бы на пике рядом с Девичьим полем! — Набрав воздуха в лёгкие я продолжил. — Как и твой Нижний Новгород, ты опять же сохранил его благодаря мне! — Князь Бледный открыл рот, намереваясь что-то сказать, но я не дал ему этого сделать. — Ты не ослышался! Сегодня в Кремле Мария Борисовна мне снова его предложила, твой Нижний Новгород. — Бледный побледнел, оправдывая свою фамилию. Глаза его расширились. — И знаешь, что я ответил? — Я наклонился к нему. — Я отказался. Потому что ты — моя родня! Потому что я дурак, который помнит добро и чтит семью, даже если семья эта ведет себя, как стая бешеных псов!

— Вот еще! — возмутился Бледный. — Брешешь! Не могла она…

— Да замолчи ты уже! — рявкнул я. — Когда же ты уже поймешь, что всё, ты проиграл! Тебе придется уступить! А если ты дальше будешь продолжать гнуть свою правду или, еще хуже, сговариваться с врагами Марии Борисовны станешь, — тогда я тебе сразу говорю… — сделал паузу. — Можешь прощаться со своею головою. Прощаться с Нижним Новгородом, с сыном своим. Но Алёну я в обиду не дам. Она МОЯ семья. Моя жена. А вот кем будешь ты в этом раскладе, только тебе решать.

Андрей Фёдорович поднял на меня взгляд. Он долго смотрел на меня, потом криво усмехнулся.

— Сильно ты вырос, Дмитрий… — протянул он. — Даже не думал, когда Шуйский предлагал мне такого тестя, что с тобою придется так сложно. Думал, будет прилежный зятек…

— Со мной не сложно, — огрызнулся я. — Со мной, наоборот, просто. Не ври, не предавай, держи слово и я буду лучшим другом.

— Веди себя правильно и уважай старших, — начал было по новому кругу заезженную пластинку Бледный, словно не слышал моих слов.

— Замолчи! — прорычал я, чувствуя, что ещё немного, и я ударю его. — Правда за мной! Я целовал крест и клялся в верности Ивану и матушке-княгине! И я напоминаю тебе… ты сделал то же самое! Ты клялся! А потом пошел торговаться с теми, кто хотел эту княгиню в монастырь сослать! Где твоя правда, князь⁈ В кошеле⁈

— Ну хватит! — попытался вмешаться Алексей Шуйский. Он даже привстал, хотя его шатало.

— И впрямь, отец, — подал голос Ярослав. — Дмитрий дело говорит. Ты не прав.

Лицо Бледного перекосило.

— Нет! — он вскочил, опрокинув лавку, и тыча в меня трясущимся пальцем. — Пусть он попросит у меня прощения!

— Ахр! — я еле сдержался, чтобы не сплюнуть на пол, прямо ему под ноги.

— Этому не бывать, — прошипел я. — К слову, я забыл тебе передать главное. Мария Борисовна велела, чтобы завтра тебя в Москве не было. Уезжай в свой Нижний Новгород и носа в столицу не суй. Это её приказ.

Глаза Бледного сузились.

— А если я ослушаюсь? — прищурился он. — Что тогда? Зубы отрастил, пес, теперь за руку хозяина кусаешь⁈ Того, кто тебя в люди вывел⁈

— Да ты охренел⁈

Я не выдержал. Я рванулся через стол, готовый вцепиться в его боярскую бороду и вытрясти из него всю душу.

Но добраться до Бледного, чтобы врезать по его наглой морде, мне не дали. С двух сторон меня схватили.

Алексей, забыв про похмелье, повис на одной руке, Ярослав перехватил другую, вставая между нами живым щитом.

— Отец! — заорал Ярослав, удерживая меня. — Уходи!

Алёна вскрикнула, закрыв рот ладонью.

— Еще одно слово! — прошипел я, брызгая слюной, не обращая внимания на тех, кто меня держал. — Еще одно слово, старый ты козёл, и мы точно с тобой выйдем на подворье! И посмотрим, у кого сабля острее! И плевать мне на родство! Я тебя на куски порежу!

Бледный отшатнулся, наткнувшись спиной на стену. Он, кажется, только сейчас понял, что я не шучу. Что перед ним не мальчик-лекарь, а тот, с чьей помощью вчера казнили Рюриковичей.

И тут раздался голос, перекрывший наш ор.

— ВСЁ! ХВАТИТ! — Анна Тимофеевна, до этого молчавшая, вышла вперед и ударила ладонью по столу так, что подскочил кувшин с квасом.

Она встала между нами, маленькая, но сейчас казавшаяся выше любого воеводы.

— Вы уже много друг другу наговорили, — сказала хозяйка дома ледяным тоном. — Достаточно.

После этого все стали успокаиваться. Я тоже сел за стол. Дальше обед прошёл в тишине.

Я съел пару ложек, но аппетита не было совершенно.

— Благодарствую за хлеб-соль, — я первым встал из-за стола, нарушая это гнетущее молчание. — Мне бы отдохнуть немного.

— Да, конечно, — встрепенулась Анна Тимофеевна, словно только и ждала, когда можно будет выпустить пар. — Комнату вам с Алёной уже приготовили. Идите, поспите.

Алёна тут же вскочила, бросив на меня быстрый взгляд.

— Я провожу, — сказала она.

Мы поднялись по лестнице молча. И когда мы прошли внутрь, увидел широкую кровать с взбитыми перинами, которая выглядела сейчас самым желанным местом на земле.

Я сел на край постели, чувствуя, как гудят ноги. Алёна, без лишних слов опустилась передо мной на колени и принялась стягивать с меня сапоги.

Это было так по-домашнему, так… правильно, что у меня защемило сердце.

Когда сапоги были сняты, она поднялась и помогла стянуть кафтан, аккуратно повесив его на спинку стула. Я остался в одной рубахе и портах.

Мне хотелось просто упасть на подушку и провалиться в сон. Но я знал, что не смогу уснуть. Был разговор… наверное, самый важный. Конечно, я мог бы отложить его. Но…

Я посмотрел на неё. Она расплетала косу, стоя у небольшого зеркала.

У меня не было другого выбора.

— Алёна, — позвал я. — Иди сюда. Нам надо поговорить.

Она обернулась, отложила гребень и подошла, присев на кровать рядом со мной.

Её рука мягко легла мне на колено, а потом скользнула выше, по бедру. Движение было недвусмысленным…

— Я готова к такому разговору, Дмитрий, — с кокетливой ноткой в голосе произнесла она, чуть подавшись ко мне. — Мы так давно не виделись…

Я перехватил её руку.

Алёна замерла, удивленно глядя на меня. Я покачал головой и аккуратно, убрал её руку.

— Не то, Алёна, — сказал я, глядя ей в глаза. — Не об этом сейчас речь.

Она отстранилась, и улыбка сползла с её лица.

— Тогда о чем? — спросила она. И тут же, словно догадавшись, заговорила. — Слушай, Дима, я не хочу говорить сейчас об отце… Я на твоей стороне, правда. Он… он просто перепил. Ты же видел, в каком он был состоянии. Так-то он тебя любит! Очень тепло к тебе относится, всегда хвалит твои успехи… Просто вино и страх за свою жизнь…

— Нет, Алёна, — перебил я её. — Дело не в твоём отце. С Андреем Фёдоровичем мы как-нибудь разберемся. Есть другой разговор.

Она замолчала, вглядываясь в моё лицо. Пыталась понять, что еще могло случиться такого, что я отвергаю ласку жены после столь долгой разлуки.

Я набрал в грудь воздуха.

— Я виноват перед тобой.

Алёна моргнула.

— Виноват? — переспросила она едва слышно.

— Да.

Несколько секунд она молчала, покусывая губу. А потом вдруг выпрямилась.

— Так это правда? — выпалила она. — Ты и Мария Борисовна… вы спите?

— ЧТО⁈

Я чуть не поперхнулся воздухом. Сон как рукой сняло. Я уставился на жену, не веря своим ушам.

На моем лице отразилась такая гамма эмоций, что Алёна, кажется, сразу поняла, что ошиблась.

— Кто тебе это сказал? — тут же спросил я. — Откуда такая чушь в твоей голове?

Алёна опустила глаза.

— Отец вчера… — пробормотала она. — По пьяни, когда его и Шуйского привезли… Он был зол, кричал. Обронил эти слова. Мол, зятёк мой высоко взлетел, уж не под юбку ли Великой княгине залез, раз она его так слушает…

— Вот же старый засранец! — прошипел я сквозь зубы.

У меня кулаки сжались сами собой. Мало того, что он предал, так он еще и пытается оправдать свою никчемность тем, что я якобы через постель всего добился.

Я взял Алёну за плечи и развернул к себе.

— Слушай меня внимательно, — сказал я. — Между мной и Марией Борисовной ничего нет. И никогда не было. Она Великая княгиня, вдова, а я… я твой муж. И больше ничей. С того дня, как мы поженились, я ни разу не спал с другой женщиной.

Она смотрела на меня, и я понял, что она поверила мне.

— Я верю тебе, Дима, — выдохнула она, и плечи её расслабились. — Слава Богу… А то я уже такого себе надумала… Тогда, о чем ты хотел поговорить? Что может быть хуже?

Я отвёл взгляд.

— «Что может быть хуже?» — горько усмехнувшись, подумал я.

— Алёна… — начал я. — Моя правда, наверное, не будет лучше, чем ложь твоего отца.

Она напряглась.

— О чем ты?

— В общем… Наверняка ты видела здесь, в доме Шуйских, девочку. Анфису.

— Анфису? — переспросила с удивлением Алёна. — Да, я видела её. Милый ребёнок с голубыми глазами… даже на тебя чем-то похожа. Мне Анна Тимофеевна говорила про неё. Рассказывала про её тяжёлую судьбу… Бедная сиротка.

— И что именно она тебе сказала? — уточнил я.

— Ну… — Алёна нахмурилась. — Сказала, что её родители были из простых. Что они задохнулись в кремлёвском порубе. И что ты пожалел сиротку и привез её сюда.

Я закрыл глаза.

— Всё верно, — произнес я. — Почти всё. — И ненадолго замолчал, набираясь храбрости, чтобы наконец-то признаться. — Но Анна Тимофеевна не сказала тебе самого главного, Алёна.

— Чего? — спросила она, и в её голосе проскользнула первая нотка настоящей тревоги.

Я посмотрел ей в глаза, ответил.

— Того, что Анфиса… моя дочь.