Рассвет русского царства. Книга 7

Глава 4

В шатре было светло от множества свечей. Алексей Шуйский сидел во главе стола, рядом стоял Андрей Бледный. Тут же расположился Пронский, и даже Ярослав уже успел дойти сюда.

Стоило мне войти, как все тут же повернули головы.

— Как там Бельский? — первым спросил Шуйский.

— Руку я ему оставил, — ответил я, подходя к столу и наливая себе воды из кувшина. — Кость собрал, но… — сделал я паузу, подбирая слова. — У меня нет уверенности, что всё пойдёт как надо. Слишком серьёзная рана.

— Но он же выживет? — спросил Ярослав. — Ты же мне ногу ломал, а тут то же самое и…

— Ярослав, — перебил я родича, — к твоему лечению я готовился. А тут… — махнул я рукой. — В общем, с Божьей помощью, выкарабкается. И, возможно, рука работать будет, вот только саблей он уже вряд ли как раньше махать сможет.

Ненадолго в шатре повисла тяжёлая тишина. Шуйский переглянулся с Бледным. Было заметно, что им было странно слышать от меня такие слова.

— Что там с переправой? — попробовал я сменить тему. — Откуда конница смогла к нам в тыл зайти?

— Ааа, — сплюнул Алексей, — ты ж не в курсе. Патрикеев предал нас.

Я замер с кубком у рта.

— Вот же тварь, — выругался я.

— Она самая, — сказал Пронский. — Его люди перекрывали брод чуть выше по реке. Мне ещё тогда странным показалось, почему он попросился именно на этот участок. Ни почёта, ни славы там не добыть…

— Более того, — добавил Бледный, — дозорные донесли, что видели его знамёна уже на том берегу. Днём, пока ты там раненых штопал, он ходил меж шатров Углицкого, как у себя дома.

— Скурвился, — подвёл итог Шуйский. — Видно, решил переметнуться и место подле новых князей потеплее занять… Заранее всё продумал, гад.

Я медленно поставил кубок на стол. Патрикеев… Я видел его всего пару раз. Первый — на Боярской думе, а второй на похоронах Ивана Васильевича. И могу сказать, что он ещё тогда показался мне таким… весь себе на уме, но такого открытого предательства я не ожидал. Более того, это был серьёзный удар. Если такой знатный боярин перешёл на сторону врага, это могло пошатнуть моральный дух остального нашего войска.

— Что по потерям? — спросил я.

Алексей достал лист пергамента, исписанный мелким почерком дьяка.

— Считали долго, — он пробежал глазами по строчкам. — Убитыми… пятьсот сорок три человека. — Он замолчал, давая мне осознать цифру. — Раненых больше семи сотен, — продолжил он. — Это тех, кто ходить не может или руки поднять. Тех, кто с царапинами, как мы с вами, даже не считали. — И… — Алексей замялся, глядя на меня. — Лекари говорят, что к утру ещё человек сорок Богу душу отдадут. Тяжёлые слишком. Кишки наружу или головы пробиты…

В шатре снова повисла тишина.

— А у них? — спросил я, имея в виду противника.

— А у них всё гораздо хуже, — зло усмехнулся Бледный. — Мы ходили по полю, где конница легла… Что-то около тысячи трёхсот трупов. С берега ещё девятьсот тел стащили наверх, чтобы не гнили у воды. — А сколько в реке утопло и на плотах вниз по течению унесло, мы можем только догадываться.

— По нашим прикидкам, — подытожил Шуйский, — очень грубым, конечно… Но сегодня Углицкий и Волоцкий потеряли не меньше трёх, а то и четырёх тысяч человек, вместе с ранеными.

Это не могло не радовать. Размен был в нашу пользу, вот только радости особой я не чувствовал. Погибло много людей, и мне было искренне жаль наших павших… всех павших.

Ночью я долго не мог уснуть. Но наконец-то усталость взяла своё, и в какой-то момент я просто провалился. Причем, когда проснулся, мне казалось, что я совсем недавно прикрыл глаза. Столь скоротечным был сон.

Почти сразу до моего слуха донеслись два мужских голоса спорящих друг с другом.

Их крики только набирали обороты, и шансы на то, что я снова провалюсь в сон, были равны нулю. С большой неохотой я разлепил глаза, и выбрался из шатра.

У потухшего костра стояли двое воинов из незнакомых мне полков. Они вцепились в богатую кольчугу, явно снятую с убитого врага, и тянули её каждый на себя.

— Отдай, пёс! — рычал один. — Я его саблей ссёк! Моя добыча!

— Врёшь! — орал второй. — Моя стрела у него в горле торчала! Я первый подошёл! И конь тоже мой!

Вокруг собирались зеваки, подзуживая спорщиков. Обычное дело после битвы: делёж трофеев. Самая грязная часть войны, когда вчерашние союзники готовы глотки друг другу перегрызть ради куска железа или доброго скакуна.

Я сплюнул и прошёл мимо. Вмешиваться не стал. Это не мои люди, не моя дружина. Пусть их сотники разбираются или десятники морды бьют. У меня своих забот хватало.

Пройдя меньше двадцати метров до места, где располагались палатки моей дружины, я увидел, что меня заметил Семен, и он тут же двинулся ко мне на встречу.

— Проснулся, Дмитрий? — с почти отцовской заботой спросил он. Не скрою мне было приятно такое отношение. — Поесть бы тебе надо, — показал он на дымящийся котёл.

Но не успел я сесть на бревна рядом с костром и принять миску, как рядом появилась тень.

— Смотри, — с нескрываемой злобой в голосе произнёс Ярослав.

Я поднял голову, проследив за его вытянутой рукой. Туман над рекой немного рассеялся, открывая вид на противоположный берег.

Там, у самой кромки воды, сидел человек.

И честно, я сначала не мог поверить своим глазам, так как он сидел на стуле, аки царь… только слуг с опахалами не хватало. Вот честно, именно такая ассоциация у меня возникла.

Даже с такого расстояния, я легко узнал кто так расселся. И был это никто иной, как князь Иван Юрьевич Патрикеев.

Меня словно кипятком обдало, так взбесила его показная издёвка.

Он не прятался. Он не сидел в шатре, стыдясь своего предательства. Он, СУ-КА, красовался!

Мне захотелось его достать. Уничтожить это самодовольство и стереть эту ухмылку, которую я чувствовал даже за триста метров.

Я шагнул к воде, набрал в грудь побольше воздуха и, сложив ладони рупором, заорал так, что, казалось, связки лопнут.

— Эй, Иуда! Патрикеев! Урод ты паскудный!

Мой голос эхом прокатился над водой, заставив притихнуть лагерь. Патрикеев на том берегу шевельнулся, но не встал.

— Скажи, мразь! — продолжал я орать, выплёскивая всё, что накопилось. — Хорошо ли тебе в шкуре предателя сидится⁈ Не жмёт⁈ Как себя чувствуешь, когда душу продал антихристу⁈ Сколько сребреников отсыпали⁈ Не продешевил?

Рядом со мной тут же оказался Алексей Шуйский. Видимо, он тоже не спал и услышал мой крик. Увидев Патрикеева, он, как и я, побелел от ярости.

— Патрикеев! Пёс шелудивый! — подхватил Алексей, перекрывая мой голос. — Будь ты проклят! Кровь русская на тебе!

Патрикеев на том берегу медленно поднялся. Он поправил шапку, шагнул ближе к воде и, видимо, решив, что расстояние делает его неуязвимым, крикнул в ответ. Ветер донёс его слова, полные яда и высокомерия.

— Шуйский! Пёсий ты выкормыш! И этот… лекаришка при тебе! Тявкаете, как шавки из подворотни! — Он рассмеялся. — Сдавайтесь! Пока я добрый! Алексей, если ты сейчас переплывёшь реку и поцелуешь носок моего сапога… я, так и быть, вымолю для тебя прощение у князя Андрея! Оставлю тебе захудалую деревеньку, будешь там свиней пасти!

Он сделал паузу, словно наслаждаясь эффектом.

— Нечего вам, «героям», под бабской юбкой ходить! Никакой чести для рода в этом нет! Тьфу на вас!

И он картинно плюнул в нашу сторону.

Меня трясло. Но не от страха, а от желания действовать. Я повернулся к Семёну, который стоял рядом.

— Семён, — тихо спросил я, показывая на лук в чехле, прикреплённый на поясе. — Ты сможешь его достать?

Семён прищурился, оценивая расстояние, послюнявил палец, проверяя ветер. Секунда молчания и наконец-то он ответил.

— Нет, Дмитрий, — при этом он отрицательно покачал головой. — Слишком далеко. Шагов триста, а то и больше. И ветер над рекой, видишь, порывистый, с низовий тянет. До берега стрела, может, и долетит на излёте, но вот попасть прицельно… Вряд ли. Только зверьё, — имея виду врагов, — насмешим, да стрелу попортим.

Я скрипнул зубами. Триста метров. Триста проклятых метров безопасности для этой гниды.

И тут меня осенило.

Триста метров… Для лука — предел… А вот для моих «рысей»?

— Семён! — я схватил десятника за плечо. — Пушки! Живо!

— Что? — не понял он.

— Подкатим орудия! — зашептал я, глупо боясь, что меня услышит противник. — Но делаем это тихо! Скроем их за телегами! Пусть думают, что мы обоз двигаем.

Шуйский продолжал перебранку с Патрикеевым, и это было как нельзя кстати.

— Ты, старый козёл! — орал Алексей, размахивая руками. — Да я твою голову на копьё надену, и она там будет висеть до скончания времен!

Этот словесный поединок стал отличным отвлекающим манёвром. Всё внимание Патрикеева и его свиты, которая начала подтягиваться к берегу, поглазеть на представление, было приковано к Шуйскому. Они видели беснующегося воеводу, видели толпу наших воинов, но не смотрели, что происходит в глубине строя.

А там кипела работа.

— Давай, навались! — шёпотом командовал Семён.

Мои парни, поняв задумку с полуслова, подкатили три «рыси» к самому краю вала. Перед ними мы поставили обычные обозные телеги, накрытые рогожей. Со стороны реки это выглядело, как обычная лагерная суета.

— Ядра! — скомандовал я, уже зная, что ещё вчера вся картечь была использована. Я брал её только для показательных стрельб, не думая, что события будут развиваться такой дорогой.

Благо ядер у меня было много…

Мы засыпали порох, и следом с глухим стуком вошли чугунные ядра.

Я подбежал к орудиям. Прицельных приспособлений у нас не было, только прорезь на казенной части, да и подобие мушки на дульном срезе. Чтобы приподнять орудия, мы забили под каждую ось деревянный клин. Другого способа увеличить угол стрельбы, моя конструкция не предусматривала.

Тем временем, Шуйский продолжал разоряться.

— … Ты предал Великого князя! Ты предал клятву! Твоё имя проклято будет в веках!

Патрикеев хохотал в ответ, тыча в нас пальцем. Он чувствовал себя хозяином положения. Он был уверен, что мы бессильны.

Я выставил все три орудия, нацелив их в одну точку — туда, где стоял предатель.

Чуть-чуть развёл стволы по горизонту, чтобы накрыть площадь.

— Семён, к первому! — скомандовал я. — Ярослав, ко второму!

Ярослав, который всё это время наблюдал за мной, молча схватил фитиль. Тогда как я встал к третьему орудию. И в руке уже дымился пальник.

— Готовы? — тихо спросил я.

— Готовы, — выдохнул Семён.

Я глянул на Алексея. Он всё ещё орал, распаляясь всё больше:

— … И отец мой был прав, когда говорил, что от Гедиминовичей только грязь и изм…

— УБИРАЙ ТЕЛЕГИ! — заорал я.

Дружинники, ждавшие сигнала, дёрнули телеги в стороны. И как только они отъехали, открывая нам обзор…

— ОГО-О-ОНЬ!

Я ткнул фитилём в запальное отверстие. Семён и Ярослав сделали то же самое с долей секунды разницы.

Ш-ш-ш…

— БАХ! БАХ! БАХ! — три мощных хлопка слились в один. Орудия дёрнулись в откате, выплюнув клубы густого серого дыма.

В нос ударил резкий запах сгоревшего пороха. Секунду я ничего не видел, только белесую пелену перед глазами.

Но ветер над рекой, сыграл нам на руку. Он мгновенно снёс дым в сторону.

И я увидел… словно в замедленной съёмке, хотя прошло не больше мгновения удара сердца.

Первое ядро ударило в песок в пяти метрах от Патрикеева, подняв фонтан грязи и брызг.

Второе ядро пошло чуть выше, просвистев над его головой и с треском врубившись в кусты позади, срубив молодую иву.

Патрикеев начал поворачиваться, пытаясь бежать. Его рот открылся в беззвучном крике.

И тут последнее ядро. Чьё именно не знаю, но главное, оно ударило беспощадно.

Чугунный шар весом в несколько фунтов* (1 фунт = 409 г.) встретился с телом князя на уровне груди и шеи.

Не было ни крика, ни стона. Голову Патрикеева, вместе с верхней частью плеч, просто снесло. Её оторвало, как сухую ветку, и отшвырнуло назад, в кусты. Тело, превратившись в кровавый обрубок, ещё мгновение стояло, по инерции пытаясь сделать шаг, а потом мешком рухнуло на песок.

На обоих берегах воцарилась мёртвая тишина. Даже река, казалось, перестала шуметь.

Люди стояли, открыв рты. Никто не мог поверить своим глазам. Столь быстрая и жестокая расправа казалась чем-то запредельным. Божьей карой или молнией среди ясного неба.

Патрикеев, ещё секунду назад смеявшийся и суливший нам унижение, перестал существовать. Осталась только груда окровавленного тряпья на песке.

И эту тишину взорвал крик.

— УРА-А-А-А-А!!!

Это орал наш лагерь. Тысячи глоток, увидев, как голова предателя отлетела прочь, взревели в едином порыве. Это был крик торжества, крик облегчения, крик радости.

На другом берегу царила паника. Свита Патрикеева, обрызганная его кровью, шарахнулась в стороны, кто-то упал, кто-то пополз на четвереньках прочь от воды. И от этого воины, наблюдавшие с этой стороны, засмеялись ещё громче.

Выстрел, снёсший голову Патрикееву, стал той самой точкой, после которой молчать было нельзя.

И я понимал — сейчас или никогда.

Я набрал в грудь воздуха, заорал.

— Слушайте! Слушайте все, кто ещё сохранил разум! У вас есть возможность! Последняя возможность спасти свои бессмертные души!

Я вскинул руку, указывая на небо, словно призывая Всевышнего в свидетели.

— Князья Андрей Углицкий и Борис Волоцкий преданы анафеме! Церковь отвернулась от них! Мы говорили вам это, но вы не слушали! — Я сделал паузу, давая словам впитаться. И мне казалось, я видел, как зашевелились ряды на том берегу, как пошел ропот.

— Вчера они повели вас в атаку, как скот на убой! — продолжал я рубить фразами. — И хоть вы сражались храбро, но правда не на вашей стороне! Правда здесь! С законным Великим князем Иваном Ивановичем! И там! — я снова ткнул пальцем в небо. — Бог всё видит и знает! Ваши воеводы не считаются с вашими жизнями! Для них вы — грязь под сапогами! Патрикеев думал, что он неприкасаемый, и где он теперь⁈ МЁРТВ! И то же ждёт остальных изменников! — Я перевёл дух и выкрикнул главное. — Приведите их к нам! Схватите бунтовщиков! Искупите вину перед Великим князем и Богом! Не губите души ради честолюбия братоубийц!

Мои слова упали на благодатную почву. На том берегу, в рядах, которые ещё вчера были единым войском, что-то надломилось.

Сначала послышались одиночные выкрики. Кто-то, видимо, осознал, в какую ловушку он попал. Страх быть проклятым, страх умереть без покаяния за дело, которое уже проиграно, оказался сильнее страха перед командирами.

— Вяжи их! — донесся до нас истошный вопль с той стороны.

— Измена!

И началось.

Мы стояли на нашем берегу и смотрели, как вражеский стан превращается в кипящий котел. Вспыхнули потасовки. Сначала робкие, но «огонь» бунта разгорался быстро. И я видел, как несколько человек схватились за сабли.

В тот момент у меня появилась надежда, что сейчас скрутят князей, приволокут их к лодкам, и эта проклятая война закончится здесь и сейчас, малой кровью.

Я видел, как группа воинов попыталась прорваться к шатрам командования. Видел, как опрокинули какую-то телегу, создавая баррикаду. Крики боли и ярости смешались в единый гул.

Но чуда не случилось.

Из глубины лагеря, от княжеских шатров, выдвинулся клин всадников. Чуть позже я узнал от Шуйского, что это были самые верные полусотни Углицкого и Волоцкого. Они врубились в толпу бунтовщиков, как нож в масло.

И началась резня.

С нашего берега было плохо видно детали, но суть была ясна. Плохо организованный бунт, захлебнулся. Тех, кто пытался прорваться к нам или поднять оружие против своих командиров, просто смели.

Через полчаса всё было кончено.

На песок у самой кромки воды выволокли несколько десятков человек. Их били, сбивали с ног, вязали руки.

— Господи… — выдохнул Семён за моей спиной.

Я знал, что сейчас будет.

Одна за другой, на виду у обоих войск, покатились головы. Это была показательная казнь. Жестокая демонстрация силы, призванная подавить любые ростки неповиновения.

Когда последнего казненного сбросили в воду, вражеский берег опустел. Войска оттянули вглубь леса, подальше от наших глаз и, главное, подальше от моих пушек.

— Может, ударим? — спросил подошедший Ярослав. — Пока они напуганы и перегрызлись?

Я посмотрел на него, потом на реку, потом на Шуйского, который тоже вопросительно глянул на меня.

Вместо меня ответил князь Бледный.

— Нет, — сказал он. — Нельзя.

— Отец, почему? — вскинулся Ярослав. — Самое время же!

— Посмотри на реку, — указал он на мутный поток. — Чтобы ударить, нам нужно перейти на тот берег. А брод, по которому их конница вчера перешла на наш берег узкий. Стоит нам сдвинуться и войти в воду, как они перестроятся. Углицкий выставит заслон лучников. И уже мы будем у них как на ладони. В итоге мы понесём такие же потери, как они вчера. Ты готов положить ещё тысячу-другую наших людей, сын?

Ярослав промолчал, отведя взгляд.

— Второе, — продолжил князь Бледный, и даже мне стало интересно, что он ещё скажет. — Время сейчас работает на нас. Мы стоим спиной к Москве. За нами стены Кремля, тёплые казармы для раненых, кузницы, склады. Провизия к нам идёт бесперебойно. Обозы подходят каждый день. А у них?

Он кивнул в сторону леса на том берегу.

— Они в поле. Провизию им нужно добывать грабежом окрестных деревень, а это озлобит народ. У них нет подвоза боеприпасов, нет нормальных лекарей. Рано или поздно голод и болезни сделают то, что не сделали мы.

— Значит, будем сидеть и ждать? — спросил Шуйский, но в его голосе уже слышалось согласие.

— Будем держать оборону, — поправил Бледный. — Пусть они нервничают. Пусть они делают ошибки. Мы свою позицию заняли, и она выигрышная. А лезть на рожон, на мой взгляд, это глупость.

Алексей кивнул.

— Согласен. Будем стоять тут. А Углицкому рано или поздно придётся либо атаковать снова, и тогда мы его встретим, либо уходить. Что, к слову, тоже неплохо. Ему придётся распределить силы, и тогда мы уничтожим Углицкого и Волоцкого поодиночке.

Я не совсем понял логику Шуйского, так как считал, что нам наоборот невыгодно, если князья уйдут в свои вотчины. Ведь враги Москвы тут же начнут стекаться к ним. Литва, татары, ливонцы… И тогда междоусобная война будет очень долгой и, что хуже, кровопролитной.

Но возражать Шуйскому на людях я не стал, решив рассказать ему моё видение ситуации чуть позже, а заодно и послушать его.

Мы разошлись по своим делам.

В первую очередь я направился проведать боярина Бельского. Он лежал на топчане, укрытый шкурами. Рядом сидел его слуга, с тревогой вглядываясь в лицо господина.

— Как он? — спросил я шёпотом, подходя ближе.

— В жар его кидает, потом в озноб. Пить просит.

Я присел на край топчана. Приложил тыльную сторону ладони ко лбу боярина.

— «Горячий», — подумал я. Лихорадка началась, как я и опасался. Хотя это была нормальная реакция организма на тяжёлую травму и вмешательство, но грань между «нормально» и «сепсис» была очень тонкой. Но проверив дренаж и рану, не увидел чего-то, что должно было меня насторожить.

Затем я взял его за запястье. Пульс частил, но был наполненным, ритмичным. Это вселяло надежду. Сердце справлялось.

Я вздохнул.

— Найди кого-нибудь из знахарей, пусть надерут коры ивы молодой. Отвар сделайте крепкий.

— Ивовой? — переспросил слуга.

— Да. Она жар сгоняет и воспаление снимает. Поить его этим отваром. И водой с мёдом, чтобы силы были. И рану не тревожь пока, повязку не трогай, если не промокнет.

Слуга закивал, запоминая.

В тот момент я подумал, а не лучше ли было и впрямь ампутировать руку? Так у него было куда больше шансов выжить.