Рассвет русского царства. Книга 7

Глава 14

Главный вход был открыт, но мне туда было не нужно. Я знал, где искать владыку, когда службы не идут. Обогнув белокаменную громаду, я нырнул в узкий проход между собором и митрополичьими палатами.

В конце коридора, у неприметной тяжелой двери, обитой железом, стоял молодой служка в черном подряснике. Увидев меня, он встрепенулся и, узнав,

тут же склонил голову.

— Мне к митрополиту, — коротко бросил я.

Служка кивнул, юркнул за дверь и через минуту вернулся, распахнув её передо мной пошире.

— Проходи, боярин. Его Высокопреосвященство ожидает.

Я шагнул через порог. Внутри было сумрачно, свет падал лишь из узкого слюдяного оконца на стол, заваленный свитками. Филипп сидел, склонившись над какой-то книгой.

— Владыко, — я поклонился, как того требовал обычай.

Митрополит поднял голову.

— Здравствуй, Дмитрий, — произнес он негромко. — С просьбой пришел или с вестью?

Я выпрямился.

— С просьбой, владыко. И разговор будет не о делах государственных. Дело личное и касается души моей грешной и… семьи.

Филипп чуть прищурился, потом сделал знак служке, который топтался у входа.

— Оставь нас.

Парень бесшумно исчез, плотно притворив за собой дверь. И мы остались одни.

— Говори, сын мой, — сказал Филипп, откладывая книгу.

Я набрал в грудь воздуха. Разговор предстоял непростой, но тянуть кота за хвост я не привык.

— Есть у меня дочь, владыко, — начал я прямо. — Незаконнорожденная.

Филипп даже бровью не повел. Он смотрел на меня так, словно я сообщил ему, что на улице идет дождь. Впрочем, чему удивляться? К кому, как не к нему, стекаются все тайны московского двора? Люди исповедуются, шепчутся, каются… Наверняка слухи уже доходили до его ушей… я этого просто не исключал.

— Продолжай, — только и сказал он.

— Звали мать её Марьяна… — я рассказал всё, как на духу. О том, как лечил её мужа Ваньку Кожемякина, как случилась та связь. Умолчал лишь о том, что это была месть за детские обиды, это к делу не относилось. Рассказал, как она жила все это время, как погибла вместе с мужем в том страшном пожаре в порубе…

— Кроме меня, никого у неё не осталось.

— А как же родители, как ты его назвал, Ваньки? А Марьяны? Разве они умерли все?

— Я имел в виду, из близких, — исправился я.

Митрополит кивнул, и дал понять, что готов слушать дальше.

— Я забрал её к себе, в дом Шуйских. Но хочу признать её перед людьми и Богом. Дать ей своё имя, чтобы не росла она «подкрапивницей», без рода и племени.

— А если скрыть сей факт и отдать ребёнка родне Ваньки или же Марьяны? — спросил Филипп. — Тогда бы никто не…

— Нет, — отрезал я. — Это моя дочь.

Когда я замолчал, он встал и прошелся по тесной келье.

— Ты уже всё решил. Это я понял. Что же касается твоего проступка, то грех это великий, Дмитрий, — наконец произнес он, остановившись у икон и не глядя на меня. — С замужней женой прелюбодеяние совершать… Тяжкий грех. Ты ведь знал, что она венчана была?

— Знал, — не стал отпираться я.

— По церковным канонам, — голос митрополита стал жестче, — за такое деяние полагается епитимья сроком от трех до семи лет. Суходеяние в посты, молитва непрестанная. Отлучение от Святого Причастия на год… — он повернулся ко мне и посмотрел в упор. — И пятьсот земных поклонов ежедневно, в течение сорока дней кряду.

Я мысленно присвистнул. Пятьсот поклонов? Каждый день? Да у меня спина отвалится на третий день, а колени — на пятый (см.рисунок).

Я посмотрел на Филиппа и понял, что это не окончательное решение. Мы были повязаны тайной.

Начался торг. Не базарный, конечно, но по сути своей именно он.

— Владыко, — начал я осторожно, склонив голову. — Глубину падения своего осознаю. И каюсь искренне… Но ты же знаешь, время сейчас какое. Враг у ворот не дремлет, вдова на престоле, смута бродит… Я служу Отечеству и Князю не щадя живота. Если я сейчас начну пятьсот поклонов бить, кто пушки лить будет? Кто порядок блюсти станет? Неужто Господу угодно, чтобы из-за моей спины согбенной враги землю Русскую топтали?

Филипп чуть заметно усмехнулся в бороду.

— Труд во славу Отечества тоже есть молитва, — согласился он уклончиво. — Но грех смыть надобно. Без покаяния нет прощения.

— Так, может, помочь Господу нашему делом благим? — вкрадчиво предложил я. — Я человек не бедный. Могу колокол отлить или вот… храм в Курмыше, ты знаешь, я строю. Может, зачтется мне это…

Митрополит покачал головой.

— О храме в Курмыше мы с тобой уже говорили, Дмитрий. Это дело решенное, и оно уже в прошлом. Богу дважды одну свечку не ставят.

В моей прошлой жизни я читал про индульгенции. Католики продавали бумажки, прощающие грехи. Здесь, в православии, такого официально не было, но… вира существовала за всё. За убийство холопа платили, за бесчестье платили. Церковь всегда нуждалась в средствах.

— Сорок рублей, — произнес я. — Серебром. На нужды церкви.

Сумма была огромная. Глаза Филиппа на мгновение расширились, но он тут же взял себя в руки.

— Сорок рублей… — задумчиво повторил он, словно взвешивая слова на невидимых весах. — Щедрое пожертвование, боярин.

Он снова прошелся по келье, заложив руки за спину.

— Успенский собор в Кремле, — вдруг сказал он, обводя рукой стены, за которыми мы находились, — ветшает. Мы задумали перестройку великую. Нужны мастера, нужен камень, нужно серебро… Сорок пять рублей, Дмитрий. И епитимья будет облегчена.

Я чуть не усмехнулся. Сорок пять. Он тоже умел торговаться.

— Согласен, — кивнул я. — Сорок пять рублей серебром.

Митрополит вернулся к столу и сел.

— Ну, раз так… — он взял перо, обмакнул его в чернильницу. — Епитимью сократим. Не год, а полгода. По средам и пятницам пост строгий, но без суходеяния, коль ты в трудах ратных. Пятнадцать земных поклонов ежедневно в течение сорока дней… Думаю, спина твоя выдержит.

— Выдержит, владыко, — смиренно согласился я.

— И отлучение от причастия на один месяц, — закончил он, выводя буквы на пергаменте.

Я склонил голову в знак согласия. Это была честная сделка.

Скрип пера по пергаменту в тишине кельи казался мне самой лучшей музыкой.

— Аз, Митрополит Московский и всея Руси Филипп, свидетельствую… — бормотал он себе под нос, выводя вязь букв, — … что боярин Московский Дмитрий Григорьевич Строганов, покаявшись в грехе блудном, признал перед Богом и Церковью дщерь свою, наречённую Анфисой…

Я стоял и смотрел, как на бумаге рождается новая судьба моей дочери. Теперь никто, ни одна собака не посмеет назвать её ублюдком в глаза. Среди знати она, конечно, не станет ровней, но её статус будет выше любого смерда, крестьянина или купца. Она станет дочерью боярина Строганова.

Филипп закончил писать, посыпал чернила песком, сдул лишнее и приложил тяжелую восковую печать.

— Вот, — он протянул мне грамоту. — Держи, Дмитрий. Теперь она твоя дочь по закону Божескому.

Я бережно принял документ, свернул его и спрятал за пазуху, ближе к сердцу.

— Но помни, — голос митрополита стал серьезным. — Признанная она, да незаконнорожденная. Прямого права на вотчину твою она не имеет. Если хочешь, чтобы ей что-то досталось после смерти твоей, должен будешь составить особую духовную грамоту. Отписать ей приданое или земли отдельно. Иначе всё уйдет детям законным.

— Я понимаю, владыко. Об этом я позабочусь, — ответил я, поклонившись ему в пояс. — Благодарю тебя.

Филипп поднял руку, осеняя меня крестным знамением.

— Я рад, что ты покаялся, Дмитрий, и не бросил кровь свою. Редкое это ныне благородство. Иди с Богом. У тебя много дел, я знаю.

Я вышел из прохладного полумрака Успенского собора на залитую солнцем площадь, чувствуя, как к телу под кафтаном прижимается свернутый в трубку пергамент. Дело было сделано.

Я направил стопы к комплексу приказных изб. Нужно было найти Алексея. Здание Большой Казны располагалось неподалеку, и уже на подходе я заметил неладное.

Едва я вошел на первый этаж, как сверху, словно гром среди ясного неба, раздался вопль Алексея Шуйского:

— СКОЛЬКО⁈ СКОЛЬКО, ТЫ СКАЗАЛ, ОСТАЛОСЬ ДЕНЕГ В КАЗНЕ⁈

Крик был такой силы, что с потолка, казалось, посыпалась побелка. Мимо меня чуть ли не кубарем скатился какой-то подьячий с вытаращенными от ужаса глазами. Я едва успел ухватить его за ворот, остановив этот безумный бег.

— Стой, — сказал я. — Что там происходит? Чего боярин глотку дерет?

Парень затрясся, глядя на меня снизу вверх.

— Боярин Алексей Васильевич… казну считает, — пролепетал он, сглатывая. — Там… в общем… нехорошо всё там, боярин… совсем нехорошо.

Я отпустил его, и он рванул прочь из здания, только пятки засверкали. Я хмыкнул, поправил пояс и начал подниматься по крутой лестнице.

В приемной палате царил хаос. Казалось, здесь прошел ураган. Свитки валялись на полу, сундуки были распахнуты. За длинным дубовым столом, заваленным грудами грамот и пергаментов, сидел багровый от гнева Алексей Шуйский. Напротив него, вжав голову в плечи, примостился худой, сутулый человек лет пятидесяти в темном кафтане дьяка. Глазки у него бегали из стороны в сторону, как у загнанной крысы, а руки нервно теребили край столешницы.

Увидев меня входящим в дверь, дьяк судорожно сглотнул и вжался в скамью еще сильнее, будто решил, что я палач, пришедший по его душу.

Алексей же, завидев знакомое лицо, вскочил, чуть не опрокинув скамью, и ткнул пальцем в развернутую перед ним грамоту.

— Смотри, Дима! — воскликнул он. — Ты только посмотри на это непотребство! Ту написано, черным по белому, что в казне осталось всего четыре тысячи! Четыре, блин, тысячи серебром! А ты знаешь, что должно быть пятнадцать?

— А что дьяк говорит? — спросил я. Но Алексей не услышал моего вопроса, продолжил.

— Так вот, — продолжил он, не давая мне вставить и слова, и ткнул пальцем в смятый пергамент так, что тот чуть не порвался. — Эта грамотка была написана Василием Китаем, царствие ему небесное, за день до его смерти! Своей рукой писал, я почерк знаю! А этот… — Алексей тяжело опустил тяжелую ладонь на плечо сжавшегося дьяка, отчего тот пискнул. — Этот говорит, что Китай ошибся! И что денег там было меньше! Вот вопрос, Дмитрий, кому мне верить? Этому слизню? Или погибшему Василию Китаю, который казну двадцать лет блюл как зеницу ока⁈

Я подошел ближе, глядя на дьяка. Тот попытался изобразить подобие улыбки, но вышло жалко.

— Алексей Васильевич, батюшка, — затараторил он дрожащим голосом. — Так ведь Василий-то… он болел… мог и цифирь спутать, дьяволово наваждение…

— Заткнись! — рявкнул Шуйский.

Я молча отодвинул стул и сел рядом с Алексеем.

— Дай-ка сюда, — спокойно сказал я, придвигая к себе стопку «расходных» листов.

Мне понадобилось время, чтобы разобраться, что есть что. Сильно помогло, что в моей прошлой жизни я учился на кризис-менеджера. Я знал, как смотреть на отчетность. Я знал не просто как складывать, а как видеть «структуру» трат.

Мой мозг, натренированный на анализе таблиц Excel и поиске финансовых дыр, работал иначе.

Я начал бегло просматривать листы, не вчитываясь в каждое слово, а выхватывая суммы и назначения.

Дьяк, которого Алексей звал Афанасием, тут же начал юлить, пытаясь сбить меня с толку своим бубнежом.

— Боярин, так ведь расходы-то… ой какие расходы были! — зачмокал он губами, видя, как я вожу пальцем по строчкам. — На содержание войск на Девичьем поле ушло… прорва! Сам посуди, войско кормить-поить…

Я поднял руку, останавливая его поток красноречия, но он не унимался.

— А жалованье рындам? Выплачено было сполна, когда их разогнали! Всё по указу, всё честь по чести!

Мы с Алексеем переглянулись. Нам было хорошо известно, что рынды не получали жалование! И получалось, что Афанасий нас пытался обмануть…

— Интересно, — медленно произнес я, не отрывая взгляда от бумаги. — А если мы сейчас кликнем кого-нибудь из бывших рынд, подтвердит ли кто это? — Я провел пальцем по строке: — … по шесть рублей на человека?

Афанасий поперхнулся воздухом. Его лоб мгновенно покрылся крупными каплями пота.

Тем не менее, дьяк решил, что лучшая защита это нападение, и продолжил вешать нам лапшу на уши, надеясь, что в ворохе цифр мы запутаемся.

— Так-то ж… наградные были! За верность! — нашелся он. — Тысяча двести рубликов ушло, как одна копеечка!

— «Талант. Врёт и не краснеет», — подумал я.

Афанасий, видя, что с рындами вышло не очень убедительно, судорожно вытянул из стопки другую грамоту, мелко исписанную какой-то клинописью.

— А вот! Вот расходы скорбные! — воскликнул он, тыча в лист. — На похороны государя нашего, Ивана Васильевича! Четыре тысячи рубликов ушло! Четыре тысячи!

Я придвинул лист к себе. Почерк был отвратительный, словно курица лапой писала, специально, чтобы никто разобрать не мог. Но я разобрал.

— Гроб кипарисовый, из заморских земель привезенный… Свечи иерусалимские, воска чистого… Ткани шелка алойного… — читал Афанасий нараспев, словно пономарь в церкви. — Гроб-то один в сто целковых обошелся!

Шуйский, услышав это, смачно сплюнул на пол.

— Кипарисовый? — переспросил я. — И когда ж его доставить успели? Неужели заранее Великому князю гроб заказали? У тебя ТАМ, — показал я пальцем вверх, — источники имеются, а?

Дьяк молчал. Я лично видел тот гроб. Обычный дуб, свежеструганый, пахнущий лесом и смолой. Никакого кипариса там и в помине не было. А «ткани шелковые»? Да, кафтан на покойном был богатый, но это был его собственный кафтан, из сундука.

— Сто рублей за дубовый ящик, который сколотили наши же холопы? — спросил я, глядя Афанасию в переносицу. — Ты серьезно?

Дьяк затряс головой, но отступать ему было некуда. Он продолжал закапывать себя всё глубже.

— А венчание на княжение Ивана Ивановича? — не унимался вор. — Торжества, пиры для бояр и воевод! Раздача поминальных денег дружинам! Подарки митрополиту и епископам! Ещё три тысячи как в воду канули!

Я посмотрел на Алексея.

— Мне, право, хочется сейчас пойти к владыке Филиппу, — задумчиво произнес я, — и спросить, сколько же он получил поминальных? Только что от него вышел, а он мне про такую щедрость ни слова не сказал. И что-то мне подсказывает, Афанасий, что он не получил ни копейки. А врать митрополиту, это грех пострашнее воровства.

Афанасий побледнел еще сильнее, став цвета старого пергамента.

— И вот еще, — я вытащил из стопки еще один лист, который привлек мое внимание. — Провиант на Девичье поле.

Глаз начал дергаться. Я читал и не верил.

— «Пироги с вишней», — процитировал я. — «Строганина из стерляди», «Пряники медовые печатные», «Вина фряжские»…

Я вспомнил нашу еду в лагере. Солонина, каша, сухари. Вода из реки…

— Мы там чуть ли не черносливом в шоколаде питались, судя по твоим записям, — усмехнулся я, отшвыривая грамоту. — А я, дурак, всё пропустил. Жевал сухарь и не знал, что по ведомости ем пироги с вишней.

Афанасий замолчал. Аргументы у него кончились. Он сидел, вжавшись в лавку, и понимал, что игра проиграна.

Алексей медленно поднялся. Он навис над столом, как медведь над добычей.

— Ну что, Дима? — спросил он, не сводя глаз с дьяка. — Ты пойдешь со мной в поруб? Пообщаемся с ним по душам? Там у нас инструменты есть… клещи, иглы. Развяжем язык, если он вдруг присох.

Я лениво потянулся, хрустнув суставами.

— Не, Лёш. Я думаю ты тут и сам справишься. Чего мне время тратить? Всё и так ясно.

— Справлюсь, — кивнул Шуйский.

Он вышел из-за стола, обошел его и положил тяжелую руку на плечо Афанасия. Дьяк вздрогнул…

— Ну, пойдем, Афоня, — ласково, отчего становилось еще страшнее, произнес Алексей. — Пойдем в прохладу, в темноту. Пообщаемся о делах наших грешных. Расскажешь мне, как дуб в кипарис превращается.

Афанасий не выдержал. Ноги у него подогнулись, и он сполз со скамьи прямо на пол, в ноги Шуйскому.

— Зачем, куда? Я с тобой никуда не пойду, Алексей Васильевич! — в последней, жалкой попытке взвизгнул он, но тут же осекся под тяжелым взглядом воеводы.

— Пойдешь, Афоня. Пойдешь и всё расскажешь, — припечатал Шуйский. — Где деньги, с кем делил, кому давал, как давал. И главное, где они сейчас.

Дьяк рыдал, размазывая сопли по лицу.

— Всё отдам! Всё, что есть! Только не в поруб!

Я переглянулся с Алексеем.

— Вот видишь, — сказал я, — даже на дыбу подвешивать не пришлось.

— Ну, мне, допустим, сейчас и не придется идти в поруб, — согласился Алексей, брезгливо отцепляя руки дьяка от своего сапога. — А вот Афоне придется. Посидит, подумает. Подождет, что решит с ним делать Великая княгиня.

— А она уже в курсе? — спросил я.

Алексей помрачнел.

— Да, — ответил он. — За несколько минут до твоего прихода она была здесь, вместе с моей матушкой и твоей женой.

Он помолчал, барабаня пальцами по столу.

— Подозреваю, что он хотел в скором времени сбежать, — показал он на Афоню. — Да вот только забыл или не знал, что что нам скоро платить дань Большой Орде. В прошлом году нам повезло. Иван Васильевич договорился с Крымчаками, и те ударили Орде в спину. Но в этом году нам лучше заплатить. А то ещё больше крови русской прольётся.

— А по этому вопросу ты разговаривал с Марией Борисовной? — спросил я.

— Нет. Вначале решил узнать есть ли у нас вообще деньги, а уже потом вносить предложение.

— Мудро, — похвалил я Алексея. Честно, от него такого не ожидал.

— И сколько мы платим обычно?

— Три тысячи, — выдохнул Алексей. — И тут я выясняю, что денег нет, — закончил Алексей, глядя на рыдающего на полу Афанасия. — Совсем нет.

— Ясно, — произнес я, откидываясь на спинку жесткого стула. — Не ясно только одно.

Я повернулся к Афанасию, который все еще валялся в ногах у Шуйского, размазывая слезы по грязному полу.

— Афанасий, — заговорил я ровным, почти дружелюбным тоном. — Ты же человек неглупый. Понимаешь ведь, что в порубе ты всё равно сломаешься. С первого раза, со второго… Тебе развяжут язык. Дыба, раскалённые клещи, они, знаешь ли, красноречию очень способствуют.

Дьяк мелко затрясся, представив перспективу.

— Так скажи мне, мил человек, — продолжил я, наклоняясь к нему, — зачем терпеть боль, если её можно избежать? Зачем тебе каленым железом ребра трогать, если можно всё решить здесь и сейчас?

Афанасий поднял на меня заплаканные глаза.

— Шесть с половиной тысяч… — выдохнул он сипло. — Я закопал. Шесть с половиной.

Мы с Алексеем переглянулись. Сумма была огромная. Это ж сколько веса? Это ж телега, груженная серебром! * (от авторов: брали из расчёта рубль равен 28 грамм. Получается, что Афанасий украл 182 кг серебра).

— А где все остальные? — спросил Шуйский, нависая над ним. — Где остальные деньги?

Афанасий судорожно перекрестился, чуть не выколов себе глаз грязными пальцами.

— Вот те крест, батюшка Алексей Васильевич! — затараторил он. — Потратил! Ей-богу, потратил! Долги раздал, родне помог, дочке приданое справил… Не удержался, грешен!

— Потратил? — хмыкнул я. — Быстро ты. Ну, да ладно, это дело наживное. А теперь скажи мне вот что, Афанасий. Как у тебя это получилось? Деньги же в сокровищнице лежат, за дверями коваными, за стражей. Кто тебя пустил? Как ты такую уйму серебра вынес, и никто не заметил?

Дьяк шмыгнул носом и, видя, что бить его прямо сейчас не будут, немного успокоился.

— Я… я воспользовался моментом, — начал он сбивчиво. — Помните, когда рынды мятеж подняли? Когда предатели ворота открыли и Углицкого с Волоцким выпустили?

Я кивнул. Та ночка в Кремле выдалась жаркой.

— Ну вот, — продолжил Афанасий. — Суматоха была страшная. Все бегали, орали, пожар этот… Стража от сокровищницы разбежалась и у дверей никого не стояло. Я и зашел… Спокойно зашел, мешки набил, да и вынес через черный ход, пока никто не видел. В телегу под навоз спрятал и вывез.

— Ловко, — процедил Алексей сквозь зубы. — А дальше что?

— А потом мне надо было их как-то грамотно расписать, — пояснил дьяк. — Куда деньги ушли и всё такое. Чтобы комар носу не подточил. Вот я и придумал про гробы кипарисовые да про рынд…

Я нахмурился, глядя на этого жалкого человечка.

— И на что ты надеялся? — спросил я. — Ты думал, что пропажу в шесть тысяч, да еще и с такими приписками, никто не заметит? Это ведь не маленькие деньги, Афанасий.

Шуйский, стоявший рядом, тоже смотрел на дьяка с недоумением.

— Ты правда думал, что я настолько слеп? — с возмущением спросил он.

Афанасий поднял на него глаза.

— Честно? — спросил он тихо.

— Честно, — буркнул Алексей. — Говори, как есть.

Дьяк вздохнул, опустив голову так низко, что подбородком коснулся груди.

— Бежать я собирался через неделю в Новгород, а оттуда в Кастилию податься.

— Ну ты даешь! — выдохнул Шуйский.

Он резко развернулся к дверям и гаркнул:

— ЭЙ! — дверь распахнулась, и на пороге возникли двое дюжих стражников. — Забрать! — рявкнул Алексей, указывая на дьяка. — В поруб его! И глаз не спускать! Головой отвечаете!

Стражники подхватили Афанасия под руки и поволокли к выходу. Дьяк уже не сопротивлялся, он висел на их руках, как тряпичная кукла, всхлипывая и бормоча что-то нечленораздельное.

— Дааа, уж. Повезло, — сказал Алексей.

— Ага, — согласился я.

— Ладно, дело сделано, вор пойман. Я сейчас вместе с ним поеду, пусть покажет место, где серебро зарыл. Но сначала к Марии Борисовне надо, доложить. Негоже такие новости в тайне держать.

— К Марии Борисовне я с тобой, — сказал я, поднимаясь следом.

Алексей удивленно посмотрел на меня.

— Да? Ты же вроде домой хотел.

— Вспомнил, что у нас пленники остались, — пояснил я. — Мария Борисовна предлагала мне их переселить в Курмыш. — Видя, что Шуйский не понял о ком я, пояснил: — Ратников, что за Углицкого стояли. Я просил дать мне время подумать. Вот, надумал.

— И что надумал? — поинтересовался Алексей.

— Молодых только заберу, — ответил я. — Тех, кому до двадцати пяти, ну, может, до тридцати. Кто еще не закостенел, кого переучить можно. А старых… старых нет смысла тащить. Пусть домой возвращаются, к семьям.

— И сколько таких у нас в плену?

— Почти пять сотен, — ответил я.

Шуйский посмотрел на меня.

— Ты извини, что спрашиваю, а жалование ты им платить сможешь?

— Вот теперь не знаю, — ответил я.

— Почему теперь?

— Потому что рассчитывал, что Мария Борисовна заплатит не меньше тысячи серебром за пять орудий, а сейчас я узнаю, что денег в казне нет.

— И что делать будешь? — спросил Алексей.

Я ненадолго задумался.

— Слушай, а пороховые мастерские… — сделал паузу. — Их много?

— Эммм, — не поняв почему я спросил про них, Шуйский замедлил шаг. — Две всего. А что?

— Да, думал, может тогда порохом взять. У меня в Курмыше только-только заложили мастерскую. А так, в случае набега, хоть будет чем отбиться.

— Ну, это тебе с Марией Борисовной лучше обсудить. Хотя, думаю, она тебе не откажет.