Рассвет русского царства. Книга 7

Глава 21

Рим.

Сентябрь 1466 года.

Осень в Риме. В Вечном городе сентябрьское солнце щедро заливало золотом черепичные крыши, нагревая древние камни до состояния печи. Но даже это тепло не могло растопить холод, царивший в коридорах власти.

Палаццо Сан-Марко, мрачная громада на Пьяцца Венеция, возвышалось над городом, как символ новой силы. Пьетро Барбо, еще будучи кардиналом, начал перестраивать этот дворец с амбициями, достойными цезарей, а став Папой Павлом II лишь укрепил эти стены, превращая их в неприступную крепость.

Именно сюда, в «альтернативный Ватикан», пришлось переехать Софье Фоминичне Палеолог, племяннице последнего императора Византии.

Девушка стояла у высокого стрельчатого окна своей спальни, глядя на суету площади внизу. Ей было двадцать четыре, но в глазах ее застыла мудрость и осторожность, свойственная тем, кто с детства привык выживать при чужих дворах.

Стук в дверь был негромким.

— Ваше Высочество, — слуга в ливрее папского дома склонился в поклоне. — Его Святейшество немедленно желает видеть вас.

Софья не вздрогнула. Она ждала этого вызова.

Многие при папском дворе считали ее кроткой сиротой, живущей на подаяние Святого Престола. Глупцы. Они не знали, что покойный кардинал Виссарион, которого она почитала как дядюшку и наставника, оставил ей в наследство нечто куда более ценное, чем золото. Знания о тайных ходах Палаццо.

Еще вчера она, прокравшись по узкому служебному лазу, подслушала разговор послов, вернувшихся из далекой Московии. И сегодня она знала, о чем пойдет речь. Поэтому у нее было время подготовить маску покорности.

— Веди, — бросила она, поправляя тяжелую складку платья.

Они шли бесконечными коридорами. Мимо мраморных статуй, чьи пустые глазницы, казалось, следили за каждым шагом византийской принцессы. Мимо караульных в блестящих кирасах, застывших словно изваяния.

У массивных дверей личных покоев понтифика слуга остановился. Постучал условным стуком, приоткрыл тяжелую створку и провозгласил.

— Принцесса Софья!

Она вошла, стараясь держаться с достоинством.

Павел II сидел в высоком кресле, похожем на трон.

— Проходи, дитя мое, — мягким голосом произнёс он, — присаживайся.

Он указал унизанной перстнями рукой на громоздкий стул с высокой спинкой, стоящий напротив. Софья села. Ноги ее едва касались пола, и она на мгновение почувствовала себя маленькой девочкой, которую сейчас будут отчитывать за разбитую вазу.

— Ваше Святейшество, — она склонила голову. — Вы звали меня?

— Звал, — Павел откинулся назад, сплетая пальцы на животе. — И разговор наш пойдет о твоем будущем. О твоем замужестве, Софья.

Он сделал паузу, наблюдая за реакцией.

— Тебе ведь известно, что вчера вернулись наши легаты из Московии?

— Из Московии? — Софья мастерски изобразила удивление, слегка приподняв брови. — Той самой варварской страны на краю света?

— Именно оттуда, — кивнул Папа. — Скифы, схизматики… Но они нужны нам… нужны Церкви.

Он встал и прошелся по комнате.

— У тебя есть неделя на сборы, Софья. После чего ты отправляешься туда.

— Но зачем, Ваше Святейшество? — голос девушки дрогнул, на этот раз почти искренне. — Ведь доходили слухи, что Великий князь Иван Васильевич… преставился.

— Все верно, все верно, — махнул рукой понтифик. — Мертв. Вроде как убили его в смуте. Господь его знает. Кто этих варваров разберёт. Но Рюриковичи живучи, как сорняк. Он не единственный в своем роде.

— И за кого же… — спросила Софья. — За кого я должна выйти? За брата его?

Павел II усмехнулся, и эта улыбка не коснулась его глаз.

— Не за брата. Ты выйдешь замуж за Ярослава Андреевича Бледного.

Тишина повисла в комнате. Софья замерла. Она перебирала в памяти все, что учила о русских князьях. Бледный? Кто это?

— Его отец воевода в Нижнем Новгороде, — пояснил Папа, видя ее замешательство. — Это большой торговый город на границе с Казанским ханством. Крепость христианства перед лицом кочевников.

Софья медленно поднялась. В ней взыграла кровь Палеологов. Кровь императоров, правивших миром.

— Я, — тихо произнесла она, и голос ее окреп, — дочь Фомы Палеолога, деспота Мореи. Племянница последнего Императора Константина XI. Я, в чьих жилах течет кровь цезарей… должна выйти замуж за какого-то мелкого удельного князька? За воеводу?

Она вскинула подбородок, глядя прямо в глаза наместнику Бога на земле.

— Это оскорбление, Ваше Святейшество. Не мне — памяти моего рода.

Лицо Павла потемнело.

— Оскорбление? — переспросил он. — А ты не забыла, кто кормил тебя все эти годы? Кто одевал? Кто давал крышу над головой тебе и твоей свите дармоедов?

— Ты живешь здесь, в Ватикане, за счет казны Святого Петра. И пора бы, наконец, начать платить по счетам. Пора приносить пользу Матери нашей Церкви, а не только проедать золото!

— Но как⁈ — воскликнула Софья, не в силах сдержать эмоции. — Как я принесу пользу Церкви, сидя в глуши, в каком-то Нижнем Новгороде? Вдали от Москвы, от престола, от власти? Какое влияние может иметь жена воеводы на политику государства?

— Ты недооцениваешь силу женщины, Софья, — усмехнулся Папа. — И переоцениваешь свою значимость сейчас. Москва далеко. Трон занят вдовой, к слову, тоже женщиной!

Он вернулся к креслу и сел, жестом указав ей сделать то же самое.

— А насчет пользы… Ты помнишь свою миссию? Ту, о которой тебе твердил кардинал Виссарион с малых лет?

— Флорентийская уния, — ответила Софья. — Привести заблудших овец восточных в лоно истинной католической церкви.

— Именно. И ты сделаешь это. Не мытьем, так катаньем. Не сверху, так сбоку.

— Ваше Святейшество, — осторожно начала Софья. — А могу я узнать… на чем именно ваши послы договорились с этой… Марией Борисовной? Ведь не просто так она согласилась принять католичку в семью?

Павел II благосклонно кивнул. Ум девчонки ему нравился.

— Можешь. Мария Борисовна… как оказалось, женщина умная и жесткая. Ей нужен авторитет Византии, чтобы укрепить шатающийся трон под своим сыном. Двуглавый орел на гербе, это сильный символ. К тому же мы обещали ей… скажем так, лояльность Европы и помощь в делах с Литвой и Новгородом.

Он подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота.

— Но есть условие, Софья. Так сказать, главное условие.

— Какое?

— Ты должна родить. Как можно скорее. И неважно кого, мальчика или девочку. Благо, у Марии Борисовны, как мне доложили, есть и те, и другие для династических браков. — Папа сделал паузу, барабаня пальцами по подлокотнику. — Но лучше девочку. Если у тебя родится дочь, в жилах которой будет течь кровь Палеологов и Рюриковичей… она станет идеальной невестой для юного Великого князя Ивана Ивановича.

Софья нахмурилась.

— Но, Ваше Святейшество… Наследнику семь лет. А если я рожу дочь… разница в возрасте…

— Пустяки! — отмахнулся Павел. — Пять-десять лет разницы роли не играют. Главное, что твой ребенок окажется у самого подножия трона. А ты, рядом с ним.

Он откинулся на спинку кресла, глядя на нее с прищуром.

— Тебя учили лучшие умы Европы, Софья. Ты знаешь языки, знаешь историю, знаешь богословие. Ты видела блеск Рима и интриги курии. Неужели ты думаешь, что не сможешь переиграть этих бородатых варваров, обрядившихся в дорогие шкуры?

Он развел руками, словно обнимая невидимый мир.

— Нижний Новгород это только начало. Ты умна, хитра. Я верю, ты найдешь способ. Найдешь ниточки, за которые нужно дергать. Приведешь эту дикую землю к истинной вере. И тогда… тогда Рим вознаградит тебя так, как не снилось ни одному императору.

В комнате повисла тишина. Софья смотрела на Папу и понимала, что это не предложение. Это приказ. И выбора у нее нет. Либо Московия и неизвестность, либо… монастырь или нищета здесь, в Италии.

Она медленно встала, расправила плечи и склонилась в глубоком, покорном реверансе.

— Как прикажете, Ваше Святейшество. Истинный верующий в Бога нашего обязательно добьется своего.

Павел II удовлетворенно улыбнулся и протянул ей руку для поцелуя. Перстень рыбака холодно коснулся губ византийской принцессы, скрепляя сделку, которая должна была изменить судьбу России.

Великое княжество Московское,

город Москва,

Кремль.

В кабинете Великой княгини Марии Борисовны царила тишина. Она сидела за столом, а её мысли были далеко от государственных дел.

В эту самую секунду она прокручивала разговор с Алексеем Шуйским, что закончился несколько минут назад.

Глаза красные, лицо одутловатое, а от кафтана, несмотря на дорогие благовония, едва уловимо тянуло перегаром.

— Будет исполнено… — прошептала она с горечью. — Как же. Ещё немного твоего «исполнения», Алексей, и бояре начнут шептаться не по углам, а в открытую. Эх… был бы жив Василий Федорович…

В этот момент в дверь настойчиво постучали.

— Я могу войти? — раздался за дверью знакомый голос.

Княгиня тяжело вздохнула, готовясь к ещё одному серьёзному разговору. Ибо этот человек, просто так не приходил.

— Да, войди.

Дверь отворилась, и на пороге возник митрополит Филипп. Он вошел, скользнув быстрым взглядом по стражникам, стоявшим у входа.

Затем Филипп прошел к столу и сел на предложенный стул, не сводя глаз с захлопнувшейся двери.

— Не понимаю я, матушка, зачем ты это сделала? — начал он без обиняков. — Рынды себя опозорили тогда… в ночь смерти государя. Они не уберегли его. А ты вернула это сословие, да ещё и приблизила к себе.

Мария Борисовна отложила перо.

— Тех, что были, я выгнала. Это другие. К тому же мне нужно кому-то доверять, владыко, — ответила она. — Я буду платить им жалованье. К тому же отбор в рынды теперь идёт очень серьёзный. И я тщательно слежу за тем, чтобы их набирали из союзных мне родов.

Митрополит покачал головой, теребя панагию* на груди.

(Панагия (от греч. παναγία — «всесвятая») — это небольшой образ Богоматери (реже Спасителя, Троицы, святых, распятия или библейских сцен), который носят на груди православные архиереи (епископы, архиепископы, митрополиты, патриархи). Обычно имеет округлую форму, богато украшена и носится на цепочке.)

— Всё-таки лучше бы ты оставила воинов Строганова, — сказал он. — Мне как-то спокойнее было, когда его воины, эти курмышане, стояли у твоих дверей. От них веяло… надежностью.

Княгиня едва заметно улыбнулась.

— Согласна. Но Дмитрий Григорьевич нужен там, где он сейчас, в Курмыше. К тому же тот же Богдан… — заметив, что это имя митрополиту ни о чём не говорит, она пояснила: — Так звали десятника, что был старшим из дружины. И верен он именно Строганову.

— А Строганов верен тебе матушка-княгиня, — тут же сказал митрополит.

— Владыко, это не одно и то же. — Она сделала паузу, давая понять, что тема охраны закрыта. — И всё же… с чем ты пожаловал ко мне? Неужели только ради обсуждения моей стражи ты проделал путь из своих палат?

Филипп огладил бороду.

— Я хотел обсудить принятое тобой решение касательно Софьи Палеолог. — Он подался вперед. — Зачем оно тебе, Мария? Римская девка, униатка, воспитанница Папы… Зачем тащить её сюда? И уж тем более сватать за… Бледного?

Мария Борисовна выдержала его взгляд.

— А разве ты не понимаешь, владыко? — спросила она. — Ты лучше меня знаешь сколько денег осталось в казне. Дно сундуков уже видно.

Филипп нахмурился, но промолчал. Это была правда.

— Католический престол предлагает десять тысяч дукатов золотом, — продолжила она. — Десять. Тысяч. Дукатов. Эти деньги мне сейчас нужны как воздух. Нам нужно платить жалованье войску, восстанавливать стены, закупать хлеб…

— Но это же приданое Софьи! — воскликнул митрополит, всплеснув руками. — Оно должно принадлежать ей и её мужу!

В глазах Марии Борисовны мелькнул холодный расчет.

— Часть этих средств отойдёт князю Бледному, но не всё. Мы уже с ним об этом говорили, и Андрей Фёдорович проявил… понимание. Половина достанется мне, в казну Великого княжества, а половина ему — на обустройство быта молодых. Более чем щедро, я считаю.

Митрополит медленно кивнул, осознавая суть сделки. Продать княжеского сына за папское золото… Цинично, но в нынешнем положении…

— Кроме того, — продолжила княгиня, видя, что первый аргумент принят, — вместе с Софьей сюда прибудет её библиотека. И, говорят, она очень большая. Наследие Византии, владыко.

Глаза Филиппа загорелись жадным интересом.

— Насколько большая? — тут же поинтересовался он, подавшись вперед всем телом. — И что там будет? Опять какие-нибудь латинские ереси? Учения в духе их католической церкви?

Мария Борисовна покачала головой.

— Не могу ручаться за каждый свиток, владыко. Но послы мне донесли, что там не только богословие. Греческие пергаменты, спасенные из Константинополя. Латинские хронографы. Древние манускрипты по истории, медицине, звездочетству… Научные трактаты, которых мы в глаза не видели. А ещё…

Она сделала эффектную паузу.

— А ещё, владыко Филипп, она привезёт иконы. В том числе древний образ Божией Матери «Благодатное Небо». И в подарок мне лично будет привезен костяной трон византийских императоров — он останется здесь, в Кремле, как символ преемственности власти.

Филипп перекрестился. Но одно всё же не давало ему покоя.

— Но зачем ты согласилась женить Ивана, твоего сына, на ещё не рождённом ребёнке этой Софьи? — спросил митрополит, внимательно глядя на княгиню. — Это же риск. А вдруг она не понесет? А вдруг родит мертвых? Или одних мальчишек? Обещать руку Великого князя Московского… не слишком ли высокая цена за золото и книги?

Мария Борисовна откинулась на спинку кресла и усмехнулась.

— Вот именно, владыко. Вот именно, — она постучала пальцами по столу. — Рим хочет привязать нас к себе этим браком. Они думают, что перехитрили «варваров». Но послушай… Если она не будет иметь детей, я получу все эти ценности: деньги, иконы, костяной трон, редкие книги, абсолютно бесплатно. И назад они это не заберут.

— А если родит дочь? — прищурился Филипп.

— То мы получим невесту с императорской кровью. Палеологи и Рюриковичи. Это возвысит наш род над всеми европейскими дворами. Мы станем наследниками Византии не на словах, а по крови. Разве это плохо?

— Хитро… — протянул митрополит. — Ой, хитро. Но Рим так просто не отступится. Им нужна уния.

— Им нужна помощь против турок и спокойная граница на востоке. И главное… — Мария понизила голос. — Католическая церковь имеет огромное влияние на Ливонский орден. Частью нашей сделки было и это. Папа надавит на магистра. Ливонцы не вмешаются, когда мы пойдем на Великий Новгород и заберем все его земли. Они будут сидеть в своих замках и смотреть, как мы давим боярскую вольницу.

Филипп нахмурился.

— Но там же ещё чума. Мор в Новгороде лютует.

— Разумеется, мы дождёмся, когда чума уйдёт, — спокойно ответила княгиня. — Я не враг своим воинам. Но упускать момент нельзя. Новгород ослаблен мором, люди там напуганы, они видят в этом кару Божью за смерть моего мужа. Этим надо пользоваться.

Митрополит Филипп долго смотрел на молодую женщину, сидящую перед ним. Он помнил её перепуганной девочкой, выданной замуж за властного Ивана. Помнил её растерянной вдовой, прижимающей к себе младенца.

— А знаешь, матушка… — произнес он медленно, поднимаясь из-за стола. — Я, наверное, недооценивал тебя.

Мария Борисовна удивленно приподняла соболиную бровь.

— В каком смысле, владыко?

— В то время, когда умер Иван Васильевич… признаюсь, грешен, я думал, что ты не выдержишь. Сломаешься. Надеялся, что Строганов останется при дворе и поможет. Хоть он и худороден, но в уме, думаю ты согласишься, Бог ему не отказал. — Мария Борисовна кивнула, и тогда митрополит продолжил. — Потом Строганов принёс нам победу…

— Вчерашний лекарь, — с легкой иронией произнесла Мария. Она ещё не могла забыть пьяную рожу Алексея, что совсем недавно стоял там, где сейчас стоит митрополит.

— Великая княгиня, ты всё прекрасно понимаешь, как и я, — кивнул Филипп, не став спорить. — Да, победа была его рук делом. Но я сейчас не об этом. В общем, тогда я испугался другого. Я боялся, что, когда Строганов уедет, твой брат, Михаил Борисович Тверской, начнёт крутить тобой, как куклой. Но ты… ты отослала его в Тверь. Вежливо, с почестями, но твердо. Это ввело меня в недоумение. А сейчас я вижу и слышу твои речи…

Он поклонился ей, но не как духовник своей чаде, а как советник государыне.

— Ты начинаешь справляться сама. И тебе, похоже, уже не так уж и нужен мой совет.

Мария Борисовна встала, обошла стол и подошла к старику. В её глазах мелькнула теплота, но лишь на миг.

— Что ты, владыко, — мягко улыбнувшись произнесла она, — я всегда готова выслушать столь умудрённого годами мужа. Церковь — опора трона.

— Ты уже продумываешь ходы наперёд, матушка. И ходы эти… правильные, — сказал митрополит, направляясь к дверям. — Да благословит тебя Господь во всех твоих начинаниях.

— Благодарю. Да сопутствует и тебе Божие благословение во всех делах и помыслах! — в ответ сказала Мария Борисовна, и заметила, как уголки губ Филиппа дрогнули в улыбке.