Рассвет русского царства. Книга 7

Глава 5

Прошло двое суток с того момента, как я сделал тот выстрел, который, как мне казалось, должен был поставить точку, но по факту стал лишь жирной запятой в этой кровавой летописи.

Князь Иван Юрьевич Патрикеев был мёртв. И вести из Кремля приходили отрывочные, но красноречивые. В Москве хватали всех. Родственников Патрикеева, ближних и дальних, его слуг, даже тех, кто просто имел несчастье вести с ним дела в последние недели. Порубы под Кремлём, и без того не пустовавшие, теперь были забиты под завязку.

Плач стоял, наверное, до небес.

Но жалел ли я их?

Я стоял у своего шатра, глядя на серые воды реки, и задавал себе этот вопрос. Наверняка там были женщины, старики, возможно, даже дети. В моей прошлой жизни, полной гуманизма и прав человека, это назвали бы варварством.

Но здесь и сейчас…

Я постарался не думать об этом, и чтобы занять себя делом развернулся к шатру, в котором лежал боярин Бельский.

— Как он? — спросил я, подходя к больному.

Бельский спал. И я осторожно, стараясь не разбудить, приложил тыльную сторону ладони к его лбу. После чего выдохнул. Сутки жара… с уверенностью можно сказать, что он легко отделался. Честно, я боялся сепсиса. Боялся, что несмотря на всю мою чистку, где-то остался осколок кости или кусок грязной ткани, и тогда… тогда ампутация стала бы единственным и, скорее всего, запоздалым выходом.

Но, к моему счастью, организм сдюжил… а может, кто-то сверху снова помог мне. Вот только вопрос: Бельский теперь тоже сыграет свою роль в истории? Или то, что произошло с Глебом и Марией, единичный случай.

Думаю, ответ на этот вопрос я смогу получить только через года.

В этот момент Бельский открыл глаза. Мы уже успели с ним познакомиться. Звали его Святослав Алексеевич.

— О, Дмитрий, приветствую тебя, — сказал он.

— Привет, Святослав. Как себя чувствуешь? Не беспокоит ли чего?

— Лежать на спине устал, — пожаловался он. — Рука ноет, но, по правде сказать, уже не так сильно, как в первые дни. Это же хорошо?

— Да, — ответил я. — Болит, значит живой, а вот то, что у тебя жар спал, ещё лучше. Значит самое худшее уже позади. Вечером я приду тебе повязку менять, и, наверное, сниму дренаж.

— Дренаж? Это что такое?

— Если простым языком, Дренаж, это специальный канал, который мы установили, чтобы гной мог свободно выходить наружу и не застаивался в ране. — Я сделал паузу. — Но Бог не оставил тебя, и мне не пришлось тебя снова резать и промывать рану.

— Ни слова не понял, — сказал Святослав, — но вечером буду ждать. Храни тебя Господь, Дмитрий.

— И тебя, — в ответ сказал я, после чего вышел из шатра. Одна маленькая победа. На фоне всего этого безумия, спасённая рука казалась мелочью, но для меня она значила много. Значит, я всё ещё лекарь. Не только убийца с пушками, но и тот, кто может штопать людей.

Но долго наслаждаться этим чувством мне не дали.

— Дмитрий!

Ко мне быстрым шагом направлялся Алексей Шуйский. Но в походке чувствовалась какая-то нервозность.

— Новости из Москвы, — сходу начал он, едва поравнявшись со мной.

— Что стряслось, Алексей? — напрягся я.

— Жена твоя приехала, — с глумливой ухмылкой сказал он. — Алёна. Она у нас на подворье остановились.

Я знал, что она приедет, но почему-то эта новость застала меня врасплох.

— Это… хорошо, — медленно произнёс я, чувствуя, как внутри поднимается волна радости. — Она здорова? Доехали без приключений?

— Здорова, здорова, — кивнул Алексей. — Рвётся тебя увидеть. Мама моя пишет, что Алёна места себе не находит, всё спрашивает, когда муж вернётся. Да и про брата и отца часто спрашивает.

Он помолчал, и я понял, это ещё не всё.

— И вот ещё что, Дмитрий… — Шуйский понизил голос. — Мария Борисовна пригласила их — Алёну, и матушку мою, — к себе, в Кремль, в гости.

Я наклонил голову, задумчивым тоном спросил.

— В Кремль? Зачем?

— Ну ты спросил. Знак милости, наверное, — пожал плечами Шуйский. — Показать, что род Бледных и род Шуйских теперь в фаворе.

Я кивнул, и мысли тут же перетекли к моей дочери. Маленькая девочка с пронзительно голубыми глазами… моими глазами.

Я не стал писать Алёне о том, что у меня есть дочь на стороне. Не хотел эту тайну доверять бумаге. Да и как такое напишешь?

«Дорогая, пока я тут спасал страну, я нашёл свою незаконнорожденную дочь от бывшей любовницы, которая погибла в пожаре, и теперь эта девочка будет жить с нами»?

Бред… Я считал, что такое нужно говорить, глядя в глаза.

— Анна Тимофеевна… — посмотрел я на Алексея. — Она… молчит?

Алексей покачал головой.

— Матушка моя женщина мудрая. Она знает, что такие вести должен муж жене приносить. Она не скажет. Но…

— Но Анфиса там, — закончил я за него. — На подворье.

— Там, — подтвердил Шуйский. — С няньками. И ты же понимаешь, Дмитрий… Алёна не слепая. Она увидит ребёнка. Спросит, чья она. И что ей ответят дворовые? Что ответят няньки?

Я закрыл глаза, представив эту картину.

Алёна, молодая, и что уж тут говорить… гордая девушка. Нрав у неё, как бы это правильно сказать… княжеский. И горячий. Сможет ли она принять чужого ребёнка?

Не надо быть Вангой, чтобы пророчить просто эпичный скандал.

— Чёрт… — выдохнул я. — Чёрт, чёрт, чёрт!

— Ну хватит тебе поминать нечистого, — скривился Шуйский. — Тебе бы съездить туда, Дмитрий. Тут езды-то полтора часа, если коня не жалеть. Два — если рысью.

Я посмотрел на дорогу, а потом перевёл взгляд на реку.

Там, на другом берегу, стояло вражеское войско.

— Не могу, — сказал я, понимая, что я откладываю неизбежное. Но сейчас у меня не было слов для Алёны. Может я поступал как трус, но…

Алексей тем временем удивлённо вскинул брови.

— Ты чего? Я же говорю — езжай. Тут пока тихо. Ничего не случится за пару часов.

— Завтра съезжу, — сказал я, после чего направился к своим дружинникам. Продолжать этот разговор не было никакого желания.

Тем же днём, когда солнце коснулось верхушек леса, я сидел у наспех сколоченного стола с миской каши. В этот момент полог моего шатра откинулся. Я поднял голову, и увидел, что это был Семён.

Десятник вошёл не один. Его ладонь тяжело лежала на костлявом плече какого-то пацанёнка лет девяти, не больше. Мальчишка был одет в рубаху, которая знавала лучшие времена: серую, латаную-перелатаную, подпоясанную простой веревкой. Он упирался, глядя на Семёна испуганно, но в то же время с каким-то звериным упрямством.

— Это че ещё за явление Христа народу? — спросил я.

Семён подтолкнул парня вперёд.

— Да вот, Дмитрий, — произнёс он своим спокойным голосом. — Пацанёнка местного встретил. Он тут, неподалёку, у кромки воды тёрся. Рыбу пытался поймать… на это.

Семён протянул мне странный предмет, который до этого держал в другой руке.

Я взял его, повертел в пальцах. Это было длинное ореховое древко, явно высушенное по уму. Но интерес представляло не оно, а наконечник. В расщеплённый конец палки был вставлен и намертво примотан сыромятным пропитанным смолой ремешком железный обломок.

Присмотревшись, я понял, что скорее всего когда-то это было частью боевого кинжала. Калёная сталь, остро заточенная, с одной стороны с зазубринами, выбитыми камнем, чтобы превратить лезвие в подобие гарпуна.

По сути, это приспособление можно было назвать острогой.

Я хмыкнул, возвращая «оружие» Семёну.

— И это всё, ради чего ты ко мне его привёл? — спросил я, чувствуя нарастающее раздражение. — Семён, у нас война идёт. Мне сейчас не до того, кто тут пескарей глушит. Отпусти его, пусть бежит.

Десятник не сдвинулся с места. Он посмотрел на меня своим тяжёлым, внимательным взглядом, в котором читалось что-то такое, что заставило меня насторожиться.

— Дмитрий, ты погоди гнать, — сказал он. — Ты послушай, что он говорит. И сразу всё поймёшь.

Я перевёл взгляд на мальчишку. Тот стоял, шмыгая носом. Обычный деревенский пацан, каких тысячи по всей Руси. И вздохнув, понимая, что Семён просто так время моё тратить не станет, спросил.

— Тебя как звать-то?

Мальчишка сглотнул, покосился на Семёна, потом снова на меня.

— Митрий, — буркнул он.

Я ухмыльнулся, покачав головой.

— Тёзки, значит, — пробормотал я.

На секунду перед глазами всплыла картина. Тихая заводь Суры, утренний туман, поплавок, вздрагивающий на воде… И как я, будучи таким же шкетом, бегал с удочкой на реку.

Мелькнула мысль, что сейчас бы всё отдал, лишь бы просто посидеть вот так, с удочкой, забыв про интриги Марии Борисовны, про войну, про то, что моя дочь живёт в доме Шуйских, а жена ничего не знает… Эх, мечты.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Ну, Митрий, — спросил я, глядя ему в глаза. — И что ты мне хочешь рассказать?

Пацан насупился ещё больше. Видно было, что он не понимает, зачем его притащили к боярину.

— Не знаю, что хочу рассказать, — проворчал он с детской непосредственностью. — Но вот он, — кивок в сторону Семёна, — меня долго расспрашивал о том, как я тут взялся. Ещё и время из-за него потратил. А дома сестра и мать. Отец поздно придёт, но тоже некормленный толком. Все рассчитывают, что я рыбы наловлю.

В его голосе звучала искренняя обида.

— Ладно тебе, — я поднялся, разминая затёкшие колени. — Дадут тебе еды. Но, — я поднял палец, — Семён ведь тебя неспроста привел. Давай, Митрий, рассказывай. Откуда ты такой взялся, раз говоришь, что тебя дома ждут?

И тут Семён, видя, что пацан снова мнется, подтолкнул его словесно:

— Скажи боярину, где твоя деревня.

Митрий пожал плечами, словно говорил о самой очевидной вещи на свете:

— Так на том берегу. Деревня Протопопова.

Я замер и медленно повернул голову к мальчику, вглядываясь в него так, словно у него выросла вторая голова.

— В смысле… на том? — переспросил я очень тихо. — На том берегу реки?

— Ну да, — кивнул он. — Где ж ещё?

Мысли лихорадочно заработали. На том берегу стояло войско Углицкого. Весь тот берег контролировался врагом, а этот нами.

— И что ты мне хочешь сказать? — спросил я, всё ещё не веря до конца. — Ты пришёл… оттуда? Сюда?

— Но я же как-то перебрался сюда, — ответил Митрий, глядя на меня теперь уже как на дурачка. — Не по воздуху ж прилетел.

— То есть… ты хочешь сказать, что есть путь?

— Путь? — переспросил он, не понимая важности слова. — Нее, пути я не знаю. Я… я просто хожу туда-сюда. Правда здесь заводь лучше. Есть резкий обрыв, вода под ним крутит, и там рыба всегда к вечеру собирается. Щука стоит, иногда сом заходит. Вот этим прутом, — он кивнул на острогу, которая осталась у Семёна, — я добываю там рыбу. А у нас берег пологий, там только мелочь пузатая.

Я перевёл взгляд на Семёна.

— Далеко? — тут же спросил я у десятника.

Семён был сама невозмутимость. Прежде чем ответить, он отрицательно покачал головой.

— Чуть больше пяти вёрст вниз по течению, Дмитрий. За излучиной, где лес к самой воде подступает.

— Проверял? — сузив глаза спросил я. Ни за что не поверю, что он постоял у возможного брода и вернулся назад.

И Семён, усмехнувшись в усы, кивнул.

— Был на том берегу.

— И?

— Дозоров там нет, — понял, что я от него хочу, ответил Семён. — Всё внимательно осмотрел. Углицкий, видать, решил, что там берег слишком крутой, да и лес густой, бурелом. Подумал, что коннице не пройти, вот и не выставил дозоры.

— А брод? Пацан говорит, он ходит. Глубина какая?

— По пояс взрослому мужику будет в самом глубоком месте, — ответил Семён. — Дно твёрдое, каменистое. Течение там разбивается об отмель и не сносит. Конница пройдёт, да что там — пехота пройдёт.

Времени на раздумья не было. Солнце уже коснулось верхушек леса. И я хотел лично проверить слова Семена и мальчишки до наступления темноты.

— Семён! — произнёс я. — Седлай коней. Моего Бурана и своего Гнедого. И мальца… — я на мгновение запнулся, глядя на маленького тёзку, — к себе посадишь. Нечего ему пешком ноги бить, да и быстрее так будет.

Тем временем Семён кивнул, подхватил Митрия под мышки, словно щенка, и, не обращая внимания на его слабое трепыхание, выволок из шатра.

Я задержался на секунду, чтобы проверить перевязь с саблей и сунуть за голенище сапога верный нож. В голове уже крутились варианты… ведь если брод действительно существует, это меняет всё. Это тот самый джокер в рукаве, которого нам так не хватало.

Хотелось спросить у Семёна, зачем он вообще притащил мальца, если всю полезную информацию от него уже получил. Но за сборами и дорогой, я позабыл это сделать.

Выйдя наружу, я вдохнул прохладный вечерний воздух. Люди готовились к ночи, не зная, что, возможно, исход этого противостояния решится не в лобовой атаке, а благодаря наблюдательности одного голодного мальчишки.

Семён уже ждал меня. Он легко закинул Митрия в седло перед собой, и тот вцепился в жесткую гриву коня. Видно было, что верхом он сидит едва ли не впервые, но старается не показывать страха.

— Ну, веди, Сусанин, — усмехнулся я, взлетая в седло Бурана.

— Кто такой Сусанин? — спросил пацан и тут же продолжил. — Я не Сусанин, я Митрий.

— Так куда? — спросил я.

Митрий рукой показал вниз по течению.

— Туда, боярин. За старую иву.

Мы пустили коней рысью. Дорога заняла почти полчаса.

— Вот, — тихо сказал он, указывая на неприметный просвет в кустах.

Я спешился, бросив повод Семёну, и подошёл к кромке воды. Река здесь действительно вела себя иначе. Основное русло было спокойным и темным, но в этом месте, уходя по диагонали к тому берегу, тянулась полоса ряби.

— В прошлые годы его не было, — подал голос мальчишка, глядя на меня сверху вних. — Вода высокая была. А нынче засуха, вот дно и поднялось. Раньше мне приходилось крюк делать, через дальний брод, тот, что за три версты отсюда… ну, где ваши люди стояли.

Я вспомнил тот дальний брод. Его охраняли люди Патрикеева, пока тот не предал нас. Сейчас же там стояли надёжные сотни.

Но этот… этот был ничейным.

— Проверим, — бросил я Семёну.

Раздеваться не стал, только сапоги снял, связав их шнурками и перекинув через шею. Вода обожгла холодом, но я не обратил внимания. Дно под ногами было каменистым, без той вязкой глины, что превращала берега у нашего лагеря в ловушку.

Я шёл медленно, прощупывая каждый шаг ногой. Вода дошла до колен, потом поднялась до пояса. Течения здесь почти не было, и теперь понятно, как Митрий преодолел в одиночку реку.

— «Смелый пацан», — подумал я.

Я дошёл почти до середины реки, и глубина оставалась прежней. Всадник пройдёт, даже не замочив седла. Пехотинец пройдёт, подняв щит и оружие над головой. Телеги… с телегами будет сложнее, но если укрепить дно фашинами или просто пустить их пустыми, то и обоз перетащить можно. Вот только телеги нам по большому счёту были ни к чему.

Добравшись до противоположного берега, я выбрался на узкую песчаную косу. Ни костров, ни голосов, ни ржания коней. Хотя, если Семен сказал, что был здесь и никого не нашёл, то вряд ли после него я кого-то нашёл бы.

Вернувшись обратно, я натянул сапоги. Семён смотрел на меня с немым вопросом.

— Как ты вообще обратил внимание на этого пацана? — спросил я.

— Пошёл на охоту. Заячью тропку нашёл, — начал отвечать Семен. — И вижу, как он, — показал он на Митрия, — из реки выходит.

Я подошёл к Бурану и посмотрел на скучающего рядом мальчишку. Тогда я полез в кошель на поясе, нащупал там монету. Достал полновесный серебряный рубль, по сути, целое состояние для крестьянской семьи.

— Держи, тёзка, — я вложил монету в его маленькую, чумазую ладонь. — Заслужил.

Глаза у парня стали круглыми. Он сжал кулак, пряча сокровище, словно боялся, что оно исчезнет.

— Только уговор, Митрий, — сказал я, понизив голос и глядя ему прямо в глаза. — О том, что ты нас видел, и о том, о чём мы говорили, молчок. Никому. Ни матери, ни сестре, ни попу на исповеди. Понял?

Он серьёзно кивнул.

— Могила, боярин.

Семён, словно вспомнив о чём-то, полез в седельную сумку.

— На вот, держи ещё, — он вытащил связку рыбы, которую мы предусмотрительно прихватили с собой из лагеря. Несколько крупных, жирных окуней с красными плавниками и здоровенная щука, ещё влажная, блестящая в сумерках. Как я уже говорил, с продовольствием у нас проблем не было, всё, что нужно, поставляли купцы из Москвы. — Неси домой. Скажешь, сам поймал. Чтоб не ругались.

Митрий принял рыбу, прижимая скользкую связку к груди вместе с зажатой в кулаке монетой. Он посмотрел на меня, потом на Семёна. В его взгляде появилась какая-то взрослая, недетская решимость.

— А война, когда закончится… — начал он, запнувшись, — возьмешь к себе?

Я усмехнулся, похлопав Бурана по шее.

— А ты чьих будешь?

— Холоп я церковный, — без стеснения ответил он. — Как отец, мать и сестра. Мой батя плотник при монастыре. Мать за хозяйством следит. Сестра ещё мала, три зимы ей давеча стукнуло…

Он сделал паузу, набрал в грудь воздуха и выпалил на одном дыхании:

— Выкупи нас к себе, боярин! Сделай меня воином! А деньги… — он разжал кулак, протягивая мне рубль обратно, — деньги забери себе… в уплату.

Я посмотрел на монету, блеснувшую на его ладони, потом на его серьёзное лицо. В этом было что-то… настоящее. Не жадность, не хитрость, а отчаянное желание вырваться из круга предопределенности, в котором он родился.

Я накрыл его кулак своей ладонью, заставляя снова сжать пальцы.

— Давай так, Митрий, — сказал я. — Если всё сложится хорошо, если мы победим и вернёмся живыми… Будешь ты воином в моей дружине. Заберу тебя к себе в Курмыш. И там дам коня, кольчугу и саблю. А дальше, всё только от тебя зависеть будет. Как себя покажешь, так и жить будешь.

Он посмотрел на меня так, словно я был самим Господом Богом, спустившимся с небес.

— Ты дал слово, боярин, — серьёзно посмотрев на меня, произнёс он.

— Дал, — подтвердил я. — А слово своё я держу.

Семён осторожно спустил пацана на землю. Тот, прижав к груди рыбу, ещё раз глянул на нас, развернулся и, не оглядываясь, побежал в сторону реки. Мы постояли немного, глядя, как он, ловко перепрыгивая с камня на камень, начал переправу.

— Зачем он тебе? — спросил Семён, когда мы развернули коней. — Выкупать ещё… Думаешь, толк будет?

Я тронул поводья, пуская Бурана шагом.

— Меня напомнил, — честно ответил я. — Упрямый, глаза горят. Тем более, сам видел, смышлёный малый. А выйдет ли из него бравый воин… — я пожал плечами. — Только от него зависит.

Семён хмыкнул, соглашаясь.

— Это верно. Ну что, Дмитрий, в лагерь? Шуйскому докладывать надо. Такая новость ему сон точно перебьёт.

— И не только сон, — усмехнулся я, чувствуя, как внутри разгорается надежда, что вскоре положим конец войне.

Мы разом ударили пятками по бокам коней, и те сорвались в галоп, унося нас прочь от тихого брода, который вскоре должен был стать дорогой к нашей ПОБЕДЕ!