Рассвет русского царства. Книга 7

Глава 15

Прошло ещё три томительных недели, прежде чем Мария Борисовна наконец-то соизволила отпустить меня в Курмыш. И, видит Бог, я был этому несказанно рад. Москва, при всей её пышности и возможностях, душила меня своими интригами, шепотками за спиной и необходимостью постоянно оглядываться.

Впрочем, время это я даром не терял. Работа была проделана колоссальная, и результаты её должны были окупиться сторицей.

Начать, пожалуй, стоит с того, что я провел, наверное, самое масштабное собеседование в своей жизни. Мария Борисовна пошла мне навстречу и отдала мне пленных ратников мятежных князей.

В итоге я отобрал сто девяносто семь молодых воинов. Крепкие парни от двадцати до тридцати лет. Те, кто уже умел держать в руках саблю и копье, но ещё не успел обрасти жирком и закостенеть в старых привычках.

Остальных же пленников… судьба их была незавидна. Их распределили по дальним острогам, на засечные черты. И, судя по тому, что я слышал краем уха в приказах, условия там были куда хуже, чем я мог предложить.

С воеводами, что переметнулись к Углицкому, разговор был ещё короче. В живых остался лишь один, да и то ненадолго. Мария Борисовна, желая показать твёрдость руки и преподать урок остальным, приказала его четвертовать.

Казнь проходила прямо на площади. Я там был. Стоял в первом ряду, рядом с Алексеем Шуйским, и смотрел. Не потому, что мне это нравилось, а потому что должен был. Смотреть, как живого человека рвут на части лошадьми, зрелище не для слабонервных. Толпа ревела, кто-то крестился, кто-то отворачивался, когда захрустели кости и брызнула кровь. На мой взгляд, лучше бы он погиб тогда, во время нашей ночной атаки. Быстрая смерть в бою — милость, по сравнению с тем, что с ним сотворили палачи.

Но вернёмся к моим новобранцам.

С каждым из отобранных ста девяноста семи я говорил лично. Я не стал тащить их в Курмыш на аркане, как скот. Я предложил сделку.

— Я даю вам жизнь, волю и службу, — говорил я им. — Вы клянётесь мне в верности на кресте. Сейчас я отпускаю вас. Езжайте по домам, в свои деревни и посады. Забирайте жён, детей, скарб. Тех, кто живёт далеко, я ждать не буду — добирайтесь сами. А те, кто поближе, или кому идти некуда, возвращайтесь в Москву через неделю, пойдёте обозом вместе со мной.

Это был риск, огромный риск. Многие сказали бы, что я безумец, — отпускать пленных под честное слово. Но я рассудил так: если человек сбежит сейчас, значит, сбежал бы и потом, в бою. А мне предатели в спину не нужны. Те же, кто вернётся, привезут с собой самое ценное… свои семьи. А семейный человек, он как дерево, — пускает корни и держится за землю.

Что ещё произошло за эти недели…

Алексей Шуйский, приняв на себя груз ответственности, неделю назад отправился с данью в Большую Орду. Это решение, которое Мария Борисовна, скрипя сердцем, поддержала.

— Платить басурманам? — морщилась во время разговора Великая княгиня, — Снова ярмо на шею? Муж мой…

— Лучше отдать серебром, чем кровью, матушка, — убеждал её Алексей. — У нас сейчас внутри раздрай, войска поредели. Если Ахмат сейчас двинет орду, нам будет сложно устоять. Нам нужно время. Год, а лучше два… А там видно будет. И про планы о Новгороде забывать не стоит.

Когда он уехал, я очень сильно надеялся, что у него хватит ума не пить с ханскими мурзами, как в прошлый раз.

Также я не забывал про боярина Бельского, которому оперировал руку после битвы. Навестил его перед отъездом.

— Ну, как клешня, боярин? — спросил я, входя в его горницу.

Бельский сидел у окна, баюкая перевязанную руку. Увидев меня, он просиял.

— Твоими молитвами, Дмитрий Григорьевич, — ответил он. — Жива рука.

Он размотал повязки, показывая результат. Швы затянулись чисто, воспаления не было. Правда, рука стала немного короче — пришлось убирать раздробленные кости — и мизинец висел плетью, плохо слушался.

— Ну-ка, сожми, — попросил я.

Он напрягся. Большой, указательный и средний пальцы сошлись в кулак вполне уверенно. Безымянный подтянулся следом, а мизинец так и остался торчать в сторону.

— Этот, видать, спать лёг, — криво усмехнулся Бельский.

— Нерв задет, или сухожилие перебито, — констатировал я. — Тут уж извини, боярин. Я не Господь Бог, новой плоти не сотворю.

— Да что ты извиняешься! — воскликнул он. — Лекаря местные мне её оттяпать хотели по самое плечо! А ты спас. Век помнить буду.

Я кивнул, принимая благодарность.

— Кстати, — вспомнил я. — А где тот парень, лекарь твой? Который просился ко мне в ученики?

Лицо Бельского помрачнело. Он отвёл взгляд.

— Погиб он, Дмитрий.

— Как? — удивился я.

— Глупо погиб, — вздохнул боярин. — Лошадь понесла. То ли змею увидела, то ли овод укусил… Сбросила его прямо на камни. Головой ударился и не встал.

— Жаль, — искренне сказал я. — Очень жаль.

Ещё одно дело я завершил буквально на днях. Вместе с Семёном мы наведались в тот монастырь, чьи земли граничили с местом битвы. Нашел я там того мальчишку, Митрия, что показал мне брод.

Настоятель сначала ломался, цену набивал. Мол, работники они справные, и всё такое. Но когда увидел серебро, сразу сговорчивее стал.

За два рубля, я выкупил не только самого Митрия, но и его сестру, мать и отца. Целую семью из холопства вытащил.

— Ну что, тезка, — сказал я пацану, когда оформляли купчую. — Обещание я своё держу. Теперь вы люди вольные, но под моей рукой. Собирайтесь, едем в Курмыш. Будешь учиться воинскому делу, как и хотел.

Глаза у мальчишки горели таким восторгом, что мне даже неловко стало. Для него я был, наверное, кем-то вроде архангела Михаила, спустившегося с небес.

Но самым сложным испытанием этих недель были не казни, не переговоры и не медицина. Самым сложным была моя собственная жена.

Алёна решила поиграть.

Видимо, новость о дочери и моё «предательство» до свадьбы задели её гордость сильнее, чем она показывала на людях. И она избрала тактику, которой позавидовал бы любой стратег. Она решила дразнить меня, но к телу своему не подпускать.

Сначала меня это даже забавляло. Всё-таки от женщин этого времени ожидать такого поведения было нельзя. Они все росли в почитании отца, мужа, «да убоится жена мужа своего» и всего этого домостроевского бреда… А Алёна была другой. Свободолюбивой, с характером. Дочь своего отца, в конце концов. И я не собирался… вернее, не хотел, чтобы она была другой. Мне не нужна была покорная кукла.

Но ведь чертовка знала, что делала!

Стоило нам остаться одним в опочивальне, как начинался спектакль. То она потянется как кошечка, так, что тонкая сорочка натянется на груди, подчеркивая все приятные глазу изгибы. То томно вздохнёт, расчёсывая волосы у зеркала, бросая на меня взгляды через плечо. То «случайно» уронит что-то, нагибаясь так, что у меня пересыхало в горле.

Пару раз я, каюсь, не выдерживал. Пытался перевести игру в борьбу, обнимал её, стараясь поцеловать. Но Алёна не собиралась сдаваться.

Сценарий был всегда один. Сначала она вроде бы подавалась, отвечала на поцелуй… а потом — цап!

Зубы у неё были острые. Кусалась она больно, до синяков.

— Ау! — отскакивал я, потирая укушенную губу или плечо.

— Не трогай, — шипела она с ехидной улыбкой, в которой не было ни капли страха. — Я же предупреждала.

А если моя рука, осмелев, оказывалась под сорочкой, она тут же перехватывала запястье.

— Только попробуй, — шептала она. — Закричу. Так закричу, что вся дворня сбежится. И тётушка Анна прибежит. Хочешь позора?

И по глазам я видел, не шутит. Закричит и устроит скандал.

Помучившись так с неделю и заработав пару синяков и хроническое недосыпание, я понял, что тактика лобовой атаки тут не работает. Ну что ж, дорогая, в эту игру можно играть вдвоём. И там, где ты училась, я преподавал.

Я сменил стратегию и перестал обращать на неё внимание.

Полностью.

Она потягивается? Я изучаю потолок или отворачиваюсь в другую сторону. Она вздыхает? Я храплю. Она ходит передо мной в одной сорочке? Я делаю вид, что не замечаю этого.

Она фыркала, злилась, топала ножкой, но я был непробиваем, как крепостная стена.

Эта холодная война продолжалась до последних дней перед отъездом. А потом лёд тронулся.

Но не так, как вы подумали!

Однажды вечером, вернувшись на подворье Шуйских, я поднялся на второй этаж. Дверь в детскую была приоткрыта. Я, стараясь не шуметь, подошел ближе и заглянул в щель.

Няньки не было видно. Зато на ковре, рядом с Анфисой, сидела Алёна. Она держала в руках какую-то тряпичную куклу и говорила смешным, писклявым голосом:

— … и тогда зайчик сказал: «Не бойся, лисичка, я тебя морковкой угощу!»

Анфиса заливисто хохотала, пытаясь отобрать куклу.

Алёна улыбалась. Не той ядовитой улыбкой, которой одаривала меня последнюю неделю, а искренне и тепло. Она поправила выбившуюся прядь у девочки, погладила её по голове.

Я стоял там, в коридоре, и чувствовал, как внутри разжимается пружина, которая была взведена все эти дни. Она приняла её. Несмотря на ревность, на обиду, на «месть», она приняла мою дочь.

Я не стал входить, чтобы не спугнуть момент. Тихонько отступил назад и спустился вниз, насвистывая какой-то мотив.

Пусть дразнит. Пусть кусается. Главное, что сердце у неё на месте. А с остальным мы разберёмся. В Курмыше и стены помогают, и ночи там темнее. Договоримся.

Наконец-то мы отправились в путь.

В прежние времена путь до Курмыша я преодолевал куда быстрее, налегке, с небольшой дружиной. Но сейчас мы ползли с черепашьей скоростью.

Два километра. Именно на столько растянулся наш караван. Скрип колес, ржание лошадей, мычание коров, плач детей, гомон сотен голосов, всё это сливалось в единый гул, который висел над нами с рассвета до заката. Шутка ли, почти три сотни душ. Тут и мои верные курмышане, возвращающиеся с победой, и бывшие пленники, что рискнули поверить мне и привезли свои семьи.

Это «великое переселение народов» легло на мои плечи тяжким грузом. Финансово, разумеется. И я был рад, что Мария Борисовна всё-таки выделила из казны пятьсот рублей серебром за мои «рыси». И хоть я рассчитывал получить в два раза больше, но был рад и им… учитывая вообще ситуацию с казной.

Я радовался, что наконец-то отправились домой. Но, признаюсь честно, мои мысли занимало совсем другое.

Алёна.

Моя «холодная война» с женой, начавшаяся ещё в Москве, продолжалась и в первые дни пути. Она ехала в своем возке, иногда выходила подышать, но держалась подчеркнуто отстраненно. Однако дорога… она меняет людей. Здесь нет толстых стен, нет множества комнат, где можно спрятаться. Есть только небо, лес и мы.

Алёна любила лошадей. Я знал это, и в один из дней, когда особенно солнце припекало, а дорога вилась через живописную березовую рощу, я подъехал к её возку, ведя вна поводу её любимого аргамака.

— Не желаешь проветриться, душа моя? — спросил я. — В возке, чай, душно.

Она посмотрела, а в глазах боролись гордость и желание. Желание победило.

— Желаю, — коротко ответила она.

Когда она оказалась в седле, её словно подменили. Спина выпрямилась, щеки порозовели. Мы отъехали от каравана, сначала недалеко, держась в пределах видимости дозоров. Но кони, застоявшиеся без галопа, просили скорости.

— А давай, кто быстрее до той дубравы! — вдруг крикнула Алёна, и в её глазах вспыхнул тот самый озорной огонек, который я так любил.

Она, не дожидаясь ответа, ударила пятками бока коня и рванула с места.

— Ах ты, хитрюга! — рассмеялся я и дал шпоры Бурану.

Ветер свистел в ушах. Мы неслись галопом, перепрыгивая через поваленные стволы, и влетели в лес, оставив караван далеко позади. Алёна придержала коня на небольшой поляне, скрытой от посторонних глаз густым подлеском. Она тяжело дышала, разрумянившаяся, с растрепавшейся косой.

Я подъехал вплотную.

— Я выиграла, — выдохнула она, глядя мне в губы.

— Ты всегда выигрываешь, — ответил я.

Больше слов не потребовалось. Я потянулся к ней, и на этот раз она не отстранилась, не укусила. Её губы раскрылись навстречу моим, жадно, требовательно. В этом поцелуе было всё… и накопившаяся тоска, и ревность, и прощение, и страсть, которую мы так долго сдерживали.

Я подхватил её, стаскивая с седла. Мы упали в высокую, мягкую траву, и мир перестал существовать. Остались только мы двое. Срывали одежду нетерпеливо, путаясь в завязках и пуговицах.

— Дмитрий… — шептала она, впиваясь ногтями мне в плечи. — Ненавижу тебя… люблю тебя…

Я не мог ей насытиться. И она отвечала мне с такой страстью, что у меня темнело в глазах.

Обратно к каравану мы гнали коней галопом, пытаясь нагнать упущенное время. Приехали мы растрепанные, с травинками в волосах и шальными глазами. Семён, ехавший в голове колонны, бросил на нас один взгляд, хитро ухмыльнулся в усы и деликатно отвернулся, делая вид, что очень заинтересован пролетающей вороной.

С той ночи всё изменилось.

На привалах мы теперь ставили наш шатер не в центре лагеря, как полагалось по статусу, а чуть поодаль, на отшибе.

— Чтобы шум лагеря не мешал, — объяснял я десятникам с каменным лицом.

Те понимающе кивали, пряча ухмылки. Конечно, шум. Только вот шум теперь доносился из нашего шатра, и характер у него был такой, что караульные старались обходить наше место ночлега стороной, дабы не смущаться. Дорога домой стала куда веселее.

На пятый день пути мы достигли развилки. Правая дорога, широкая и наезженная, уходила на Нижний Новгород. Левая, поскромнее, в сторону моей вотчины, Курмыша.

И пришло время прощаться с Ярославом.

Мы спешились у перекрестка. Моя дружина и обоз продолжали медленно течь мимо, а мы с шурином отошли в сторону.

Ярослав выглядел задумчивым. Он теребил рукоять сабли и смотрел на дорогу, ведущую в Нижний.

— Ну, вот и всё, — сказал я, протягивая руку. — Дальше наши пути расходятся.

Ярослав крепко пожал мою ладонь.

— Спасибо тебе, Дима. За всё. Если бы не ты, стоять мне сейчас перед Господом Богом, и держать ответ за грехи, вместе с Углицким и Волоцким.

— Не поминай лиха, — отмахнулся я. — Мы родня, Ярослав.

Он криво усмехнулся и посмотрел мне в глаза.

— Родня… Знаешь, Алёна мне всё уши прожужжала. Про твою дочь. Про то, что ты её признал.

Я напрягся.

— И что? Осуждаешь?

— Нет, — покачал он головой. — Удивляюсь. Ты… странный человек, Дмитрий. Другой, не такой, как мы.

Я не сразу понял, о чем он. Но потом сообразил, что он говорит про Нуву, которая, как оказалось, была беременна от него.

— А ты? — спросил я прямо. — Что думаешь делать с Нувой? Она ведь носит твоего ребенка.

Лицо Ярослава окаменело.

— Нува служанка, Дмитрий. А я княжич. Рюрикович, — отчеканил он. — Да, я согрешил с ней. Но признать бастарда от чернавки? Смешать княжескую кровь с… этим? Отец меня проклянет. Да и люди засмеют. Нет.

— Но это твой ребенок, — тихо сказал я.

— Это плод блуда хоть и с бывшей рабыней, — отрезал он.

Я смотрел на него и понимал, что между нами сейчас лежит пропасть шире, чем эта дорога. С одной стороны… я, человек из двадцать первого века, для которого дети, это святое, вне сословий и цвета кожи. С другой, он… сын своего времени, для которого чистота рода важнее жизни собственного отпрыска.

Да и кто я такой, чтобы его судить? Разве я сам образец морали?

Вскоре Ярослав вскочил на коня и, не оглядываясь, поскакал по правой дороге, в сопровождении пары своих слуг. Я смотрел ему вслед, пока пыль не скрыла всадников, и чувствовал странную горечь. Я понимал его резоны, но принять не мог.

С другой стороны, я знал, что Нува, как и ребёнок, ни в чём не будет нуждаться. Уж я об этом позабочусь.

К слову, Анфиса стала настоящей звездой нашего каравана.

Она ехала в отдельной телеге, устланной перинами, которую я выделил специально для неё, и няньки. Но часто я забирал её к себе в седло или мы с Алёной брали её в возок.

Дети удивительные существа. В полтора года память у них короткая, как у рыбки. Марьяна и Ванька стерлись из её головки, словно их и не было. Зато появился я.

— Папа! Папа! — звенело над дорогой, стоило мне только приблизиться.

Это слово грело мне душу сильнее, чем любой титул. Я старался быть хорошим отцом, насколько это возможно в походных условиях. В одной из деревень выменял на горсть соли деревянную лошадку на колесиках и тряпичную куклу.

Анфиса была в восторге.

А вот с Алёной у неё отношения складывались… своеобразно.

Алёна старалась. Честно старалась держать марку «строгой, но справедливой мачехи», а точнее «тётушки», как она сама себя позиционировала. Но Анфиса, в силу возраста и детской непосредственности, плевала на все эти условности.

Для неё красивая тётя, которая едет в одной повозке с папой, могла быть только одним человеком.

— Мама! — радостно тыкала Анфиса пальцем в Алёну, когда та в очередной раз давала ей пряник или поправляла платочек.

Алёна дергалась, как от удара током.

— Нет, Анфиса, — терпеливо, но с нажимом поправляла она. — Я не мама. Я тётя Алёна. Скажи: тё-тя А-лё-на.

Анфиса смотрела на неё своими огромными голубыми глазами, моргала, обдумывая информацию.

— Тётя… — послушно повторяла она.

— Вот, молодец! — сияла Алёна. — Правильно. Тётя.

— Тётя… Мама! — радостно заключала Анфиса, хлопая в ладоши, довольная своим логическим выводом.

Я, ехавший рядом верхом, прыскал в кулак, стараясь не заржать в голос. Алёна метала в меня молнии взглядом.

— Тебе смешно, да? — шипела она. — Воспитывай дочь! Объясни ей!

— Она же маленькая, Алён, — разводил я руками. — Для неё сейчас все добрые тёти — мамы. Перерастет.

Но самый запоминающийся случай произошел на одном из привалов, когда до Курмыша оставалось дня два пути.

Мы обедали на расстеленном ковре. Трапезничали мы втроем я, Алёна и Анфиса.

Алёна была в новом, дорогом летнике, который берегла для въезда в город. Анфиса возилась рядом с деревянной лошадкой.

— Дима, передай мне, пожалуйста, кувшин, — попросила Алёна.

Я потянулся за квасом. В этот момент Анфиса, видимо, решила, что лошадке нужно летать. Она с размаху, с истинно богатырской силой, запустила игрушку в воздух.

Деревянный конь, описав дугу, пролетел над «столом» и… врезался мне точно в лоб.

— Ох! — я схватился за голову, роняя кувшин.

К счастью, кувшин упал на траву и не разбился. Но квас плеснул, обдав мои сапоги.

Алёна ахнула, бросившись ко мне:

— Дима! Ты как? Сильно?

— Жить буду, — прорычал я, потирая лоб. — Меткой растет, блин… В Лёву пошла, не иначе.

Анфиса, поняв, что натворила что-то не то, и увидев мою гримасу, замерла. Губка задрожала.

Алёна, забыв про своё «тётушка», инстинктивно подхватила ребенка на руки.

— Ну, ну, тихо, всё хорошо, — заворковала она, прижимая девочку к себе. — Папа живой, папа просто… ударился. Лошадка плохая, она ускакала.

Анфиса, получив порцию утешения, тут же успокоилась. И в порыве благодарности решила поделиться с «тётей» самым дорогим, что у неё было в этот момент.

В кулачке она сжимала кусок разжеванного, слюнявого пряника, смешанного с землей (видимо, успела макнуть в траву).

— На! — щедро провозгласила она и, прежде чем Алёна успела увернуться, сунула это липкое, коричневое месиво прямо в рот моей жене. Ну, или попыталась в рот, но попала в основном на щеку, подбородок и, что самое страшное, на ворот того самого парадного летника.

Алёна застыла. Она медленно перевела взгляд на своё пятно на груди, потом на счастливую Анфису, потом на меня.

Я зажал рот обеими руками. Если я сейчас рассмеюсь, меня убьют. Прямо здесь, на этом ковре.

— Вкусно? — с надеждой спросила Анфиса.

У Алёны дернулся глаз.

— Очень… — выдавила она. — Спасибо, деточка.

Она аккуратно передала ребенка подбежавшей няньке (которая тоже едва сдерживала смех, но от страха уже бледнела).

— Дмитрий, — ледяным тоном произнесла жена. — Если ты сейчас издашь хоть звук…

— Молчу! — поднял я руки вверх. — Я нем как рыба!

— Воды мне. И тряпку. Живо!

Пока она оттирала летник, бубня про «невоспитанных детей» и «отцов-ехидн», я смотрел на неё и понимал, она не злится по-настоящему.

Вскоре леса поредели, и стоило головной телеге вынырнуть из лесной чащи на открытое пространство, как над округой раздался звон колокола.

— «Дом!» — порадовался я.

Народ вываливал на улицу. Люди бежали к воротам, махали шапками, бабы утирали слезы краями платков, дети визжали, путаясь под ногами у лошадей. Курмыш встречал нас не просто как обоз, а как победителей.

У распахнутых настежь ворот, вытянувшись в струнку, стояла дружина. Григорий постарался на славу, воины замерли ровными рядами, кольчуги начищены, шлемы блестят на солнце. Парад, да и только.

Я спешился, бросил поводья подскочившему отроку и направился к Григорию.

— Здравствуй, отец, — сказал я, подходя вплотную.

Мы крепко обнялись, хлопая друг друга по спинам.

— С возвращением, сын, — произнёс он мне в ухо, отстраняясь и оглядывая меня с головы до ног, словно проверяя, всё ли цело. — Что-то ты не торопился домой.

Я усмехнулся.

— Я бы с радостью вернулся раньше, отец. Да Великая княгиня не отпускала. Дел в Москве… невпроворот.

— Да, — кивнул он. — Доходили до меня слухи, что повоевать тебе пришлось знатно. И кровь княжеская пролилась, и смута была…

Он помолчал, глядя на уставших, но довольных ратников, втягивающихся в ворота.

— Очень хотел я туда наведаться, — признался он тихо. — Рука к сабле тянулась. Но понимал, что здесь я нужнее. Хозяйство, оборона… Мало ли, татары бы сунулись под шумок.

— Ты всё правильно сделал, — сказал я. — Если бы я за Курмыш переживал, в Москве бы так действовать не смог.

Не успели мы договорить, как толпа расступилась, пропуская высокую фигуру в черном облачении. Варлаам шел величаво, опираясь на посох.

Подойдя к нам, он поднял руку, осеняя крестным знамением меня, Алёну, которая как раз выбиралась из возка, и замерших в ожидании воинов.

— Благословен возвращающийся в дом свой, — провозгласил он громким голосом. — Рады мы видеть вас живыми и невредимыми.

Он подошел ближе ко мне и, понизив голос, добавил.

— Знаю я, Дмитрий, какие тяжкие дела на голову твою свалились. Вести летят быстрее ветра. И то, что ты с честью и верностью престолу Московскому всё выдержал, то Господу угодно и нам на радость.

Я поклонился ему. Наглядная поддержка церкви, особенно сейчас, когда я привел с собой почти две сотни бывших мятежников, была мне необходима.

Народ вокруг затих, ожидая слова. И я поднялся на небольшое возвышение у воротной башни, чтобы меня было видно всем.

— Люди Курмыша! — громко начал я. — Мы вернулись с победой! Но вести я принес скорбные. Государь наш, Великий князь Иван Васильевич… убит.

По толпе пронесся единый вздох ужаса. Стало понятно, что не все знают о произошедшем в Москве.

— Убит подло! — продолжил я, перекрикивая шум. — Это всё происки иродов новгородских! Марфа Борецкая и её прихвостни стоят за гибелью великого князя, Ивана Васильевича, и чуть было не посеяли смуту, желая разорвать Русь на части! — Я сделал паузу, давая словам осесть в головах. — Но их планам не суждено сбыться! — Я поднял кулак. — Москва устояла! На престоле ныне сын его, Иван Иванович, а правит мудро регент-княгиня Мария Борисовна. И знайте, в следующем году мы пойдем на Новгород! Мы отомстим за смерть Государя и покараем нечестивцев! — Люди загудели. — А сейчас… — я сменил тон на более мирный. — Радуйтесь! Мы дома. Мужья вернулись к женам, отцы к детям. На следующей неделе, как отдохнем с дороги, накрою столы для всех! Будем пировать в честь нашей победы, во славу нового Великого князя Ивана Ивановича и матушки-княгини Марии Борисовны!

Ответом мне был радостный рев. Шапки полетели в воздух. Напряжение последних недель спало, уступив место простому человеческому счастью.

Под эти крики я сошел с помоста, подхватил под руку Алёну, другой рукой взял Анфису, таращившую глазенки на ликующую толпу, и мы направились в наш терем.

В горнице, скрестив руки на груди, нас ждала Нува.

Она ничуть не изменилась. Срок у неё был ещё совсем маленький, живота незаметно, так что внешне она оставалась прежней. Только в глазах появилось что-то новое… какая-то затаенная тревога.

Увидев меня, она поклонилась, но я шагнул к ней и, сам того не ожидая, обнял. Не как женщину, не как служанку, а как-то… по-дружески. Она замерла, но не отстранилась.

— Рад видеть тебя, Нува, — искренне сказал я.

— И я рада, господин, — ответила она с легким акцентом.

Я отступил, выпуская её из объятий, и подтолкнул вперед Анфису, которая жалась к моей ноге.

— Вот, принимай, — сказал я, глядя Нуве в глаза. — Это Анфиса… моя дочь. Дочь боярина Строганова.

Нува перевела взгляд на девочку, потом посмотрела на Алёну, которая стояла рядом, и, видимо, поняв по нашим позам, что это не шутка и не время для вопросов, низко поклонилась ребенку.

— Я всё поняла, господин. Где постелить девочке? — спросила она.

— В соседней спальне, рядом с нашей, — распорядился я.

Сам же сделал себе зарубку на память, озадачить семью плотника, отца того Митрия. Чтобы он начал делать кроватку и комод.

Нува тем временем кивнула, присела перед Анфисой и протянула ей ладонь с розовой внутренней стороной.

— Пойдем, маленькая госпожа. Я покажу тебе твои покои.

Анфиса же таращилась на Нуву во все глаза. Она никогда не видела людей с таким цветом кожи. Она осторожно, одним пальчиком, тронула руку Нувы, словно проверяя, не краска ли это, а потом перевела удивленный взгляд на меня.

— Ого… — выдала она.

Но руку дала. И они ушли на верх.

Вечер опустился на Курмыш. В окнах зажглись огни, а в моем доме, в большой трапезной, собрался ближний круг.

Богдан, Семён, Глав, Ратмир, Воислав, Лёва. Во главе стола сидел я, а по правую руку Григорий.

Не было только дьяка Майко, он где-то задерживался на работах, но ждать мы не стали. Да и ближником он мне не был, однако послушать как у него идут дела мне хотелось.

На столах дымилось мясо, пенилось пиво в кубках. Разговор тек рекой, перебиваемый звоном посуды и смехом.

Я рассказывал про Москву, про битву на реке, про интриги и казни. Семён и Богдан то и дело вставляли свои «пять копеек», уточняя детали, описывая, как именно мы брали лагерь Углицкого или как проходили через брод.

Когда первый голод был утолен и кубки опорожнены по второму кругу, разговор плавно перешел на дела насущные.

— Дмитрий, — начал Григорий, отирая усы. — Людей ты привел прорву. Это хорошо, сила нам нужна. Но вот где их селить?

Я нахмурился. Это был больной вопрос.

— Двести семей, — повторил я цифру, которая давила мне на мозг всю дорогу. — Тесновато нам будет.

— Не то слово, — поддержал Ратмир. — Лесу мы заготовили, конечно, но на двести изб этого не хватит. Да и не успеем мы до морозов срубы поставить.

Я отхлебнул пива, обдумывая ситуацию.

— Значит, так, — решил я. — Строить будем времянки. Землянки, полуземлянки. Крытые, теплые, с печами. Перезимуют как-нибудь, чай, не бояре. А вот как первые морозы ударят, болота встанут, начнем лес валить.

Я обвел взглядом присутствующих.

— Кстати, о лесе. Я пока ехал, смотрел… Поредело у нас всё знатно. Мы рубим и рубим, щепки летят. Если так и дальше пойдет, через пять лет вокруг Курмыша будет голая степь. А это значит — ветра, суховеи, плохие урожаи.

Мужики переглянулись. О таком они не думали. Лес казался им бесконечным.

— Пшеница в этом году взошла хорошо, — заметил Ратмир.

— В этом, да, — согласился я. — А что будет в следующем? Нет, братцы. Рубить будем с умом. В лесах дальних, подальше от полей.

— Далеко возить, — заметил Григорий.

— Коней у нас теперь хватает, — отрезал я. — Трофейных табунов пригнали достаточно. Запряжем, на волокушах по снегу, да милое дело. Что я вам рассказываю, всё сами же знаете.

Воины закивали.

— А теперь ты, отец, рассказывай, — попросил я. — Как тут дела со стройкой?

Григорий приосанился. Видно было, что ему есть чем похвастаться, но есть и о чем пожалеть.

— Работа не стояла, Дмитрий. Плотину мы удлинили, как ты наказывал. Воды теперь держит — море! Вместо одного колеса три крутятся.

Я улыбнулся. Это была отличная новость.

— А вот с домнами… — скривившись произнёс Григорий. — Не вышло. Одну сложили, вроде всё по твоим чертежам. Начали пробовать, раскочегарили… — Он махнул рукой. — Развалилась она. Стенка не выдержала жара. Доброслав грешит на кирпич или на кладку подвела. Рухнула, искры столбом, шлак потек… Чудом никого не зашибло.

Я кивнул…

— «Что ж, ожидаемо, но всё равно обидно».

— Ничего, — сказал я. — Разберем ошибки, кирпич переберем, раствор изменим. Построим новую, крепче прежней. Нам чугун нужен, как воздух. Пушки сами себя не отольют.

В этот момент дверь скрипнула, и в горницу вошел Юрий Михайлович Майко.

Мы потеснились, освобождая ему место. Я кивнул на еду.

— Садись, Юрий Михайлович. Ешь, пей. И рассказывай.

Майко взял кусок мяса, но есть не стал, сразу перейдя к делу.

— С пороховой мастерской, Дмитрий Григорьевич, дела обстоят так. Строительные работы мы закончили. Сараи стоят, ступы готовы.

— А селитра? — перебил я.

— Селитряницы заложили, — отчитался дьяк. — Ямы вырыли, навозом набили, мусором, золой пересыпали.

Я откинулся на спинку лавки и закрыл глаза.

Навозные кучи, перегной, доступ воздуха… моих знаний касательно получения селитры были крайне скудны. Но из того, что я понял, выходило, что чем сильнее идёт разложение, тем лучше. А значит нужны были бактерии, а им нужна хорошая среда обитания. И, разумеется, я понимал, что холод не располагает к их увеличению.

Нужно тепло. А в нашем климате, где лето короткое, а зима длинная и лютая, процесс в открытых ямах будет идти годами. Пока я был в Москве, узнал, что в среднем этот процесс занимает два года, а то и три…

А у меня нет трёх лет. У меня даже года нет!

Мария Борисовна собралась войной на Новгород весной. Пороховые склады в Москве взлетели на воздух стараниями Глеба. Пороха нет. Взять его неоткуда, кроме как сделать самим или купить за бешеные деньги в Европе, чего нам никто не позволит в таких количествах.

А без пороха ох, как несладко нам придётся.