Рассвет русского царства. Книга 7

Глава 3

Плоты… они снова пошли.

Углицкий и Волоцкий отчаянно пытались разорвать наши силы, заставить метаться меж двух огней.

Паники не было. На берегу остались полки во главе Князя Бледного. Он был опытным воеводой, по крайней мере так говорили, ведь сам я ни разу не видел его командующего сражением.

Но тут и не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы удержать берег. Преимущество было на нашей стороне. Я видел, как его дружинники, ощетинившись копьями, уже встречали новую волну противников.

Шуйский тоже увидел манёвр врага. И я заметил, как он, размахивая окровавленной саблей, вышел из гущи схватки и начал орать команды, разворачивая стрелков к воде.

— Лучники! К берегу! Залп по воде! Не дайте им пристать!

— «Значит, там справятся», — подумал я. Нам же нужно было добить конницу.

Я снова врубился в схватку. Усталость начинала сказываться. И совсем скоро я получил несколько касательных ударов… царапины, но, если бы на мне не было кольчуги, могло быть и хуже.

— Вжих, — выстрелил Семен, «срубив» моего врага. И у меня появилось немного времени, чтобы посмотреть на свои ряды.

Нас стало меньше. Вокруг меня было едва ли двадцать всадников. Ярослав, под прикрытием своих воинов, вышел из боя и, надеюсь, ему уже начали оказывать помощь.

В этот момент, буквально в десяти шагах от меня упал Игнат. Молодой рыжий парень из последнего набора. Копьё вошло ему прямо в грудь, пробив кольчугу насквозь. Он упал молча, широко раскрыв глаза, в которых застыло удивление.

Злость захлестнула меня с новой силой. За Игната, за Марьяну, за Ваньку, за этот проклятый мир, где всё решается железом.

— Давите их! — заорал я. — Ещё немного и они побегут!

И враг действительно дрогнул. Их конница, потерявшая огромное количество бойцов под картечью, под стрелами, измотанная сражением, начала пятиться. Они видели, что обходной манёвр провалился. Они видели, что на берегу их пехоту снова расстреливают из луков, и ничего сделать не могли. Это просто было не в их силах.

Первыми побежали те, кто был в задних рядах. Они разворачивали коней и уносились обратно в лес, бросая товарищей. Совсем скоро за ними потянулись остальные.

— Они бегут! — подхватил мой крик Семён. — Победа!

— Преследовать! — закричал я изо всех сил. Разумеется, существовал риск, что в лесу подготовлена засада, но честно, я не верил в это. Врагу не нужно было нести столь большие потери, чтобы заманить нас в лес. Напасть, изобразить панику и бежать обратно. Но они этого не сделали.

До нашего берега смогли догрести от силы полтора десятка плотов. На остальных не осталось никого кто мог бы держать шесты в руках. И их уносило вниз по течению.

Но те, кто всё же добрался, сейчас пытались совершить невозможное.

Я стоял на пригорке рядом с князем Бледным и Алексеем Шуйским, наблюдал за этим самоубийством.

Честно, картина внизу напоминала бойню. Враг высаживался пешком, прямо в воду, по колено в илистом дне. Перед ними возвышался отвесный берег, который мы ещё вчера укрепили рвами и частоколом. А наверху, плотной стеной, стояли наши копейщики, выставив длинные пики.

Вражеские сотники, надо отдать им должное, пытались организовать хоть какое-то подобие строя. Сбившись в кучи, они прикрывались щитами, формируя «черепаху», и лезли вверх по скользкой глине.

Но это было физически невозможно. Потому что сверху по ним без продыху били стрелки.

Они били почти в упор. Арбалетные болты часто прошивали щиты, прибивая руки к дереву. Стрелы находили щели в доспехах, вонзались в шеи, в лица. Люди катились кубарем вниз, сбивая задних, падали в воду, окрашивая её бурыми разводами.

Единственные, кто хоть как-то огрызался, были лучники на задних плотах. Они пускали стрелы навесом, пытаясь достать наших на гребне. Кое-где им это удавалось. Я видел, как пару наших ополченцев выдернули из строя, когда стрела находила незащищённую плоть. Но размен был чудовищно не в их пользу. На одного нашего раненого приходился десяток их трупов.

Это был расстрел.

— Хватит! — вдруг раздался голос рядом.

Я повернулся. Это был боярин Пронский. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел вниз с гримасой боли на лице.

— Надо заканчивать это кровопролитие! — крикнул он, поворачиваясь к Шуйскому. — Это же бойня, Алексей! Они уже не воины, они мясо! Пора предложить им сдаться!

Шуйский, соглашаясь, кивнул. Он шагнул к краю обрыва, набрал полную грудь воздуха и заорал:

— Бросайте оружие! Сдавайтесь!

Но его крик утонул в лязге железа, воплях раненых и треске ломающихся копий. Внизу царил хаос, и никто не слышал, или не хотел слышать призывов к разуму.

— Не слышат! — Шуйский обернулся к нам, разводя руками. — Бесполезно!

Тогда князь Бледный сделал жест, и к нему побежал воин с горном.

— Труби, прекратить стрельбу, — сказал он.

Звук горна разнёсся над рекой, и на краткий миг наступила тишина, которой воспользовался Шуйский.

— Бросайте оружие! Вы окружены! Дальнейшее сопротивление — смерть! Сдавайтесь на милость Великого князя, и вам сохранят жизнь!

Внизу переглянулись. Кто-то опустил щит. Кто-то посмотрел на товарищей, лежащих в кровавой грязи. Потом один клинок упал в воду с характерным всплеском. За ним второй. Третий звякнул о камни.

Через минуту всё было кончено.

— ПОБЕДА! — заорал князь Бледный, вскидывая саблю.

И этот крик подхватили тысячи глоток.

— УРА-А-А-А!

Крик катился по берегу, волна за волной, перекрывая шум реки. Воины обнимались, стучали оружием о щиты, подбрасывали шапки.

В этот момент я перевёл взгляд на другой берег.

Там, за рекой, выстроились поредевшие полки Углицкого и Волоцкого. Они стояли молчаливой стеной, наблюдая за гибелью своих воинов. Я даже представить не мог, какие чувства царили в их рядах.

Наверное, бессильная злоба или страх.

Просто смотреть, как ты проигрываешь, как гибнут твои друзья, братья, соседи, только из-за глупых, амбициозных приказов князей… Это не могло усилить их боевой дух. Скорее, наоборот. И мне очень хотелось верить, что на этом сражении война закончится. Что Углицкий и Волоцкий поймут, что проиграли, и сдадутся.

Как всегда бывает после боя, когда адреналин схлынул, началась рутина. На мой взгляд, самая грязная и тяжёлая часть войны.

Послышались команды, и все целые воины поспешили оказывать помощь раненным. Трофейщики деловито спускались к воде, снимая с убитых врагов ценное оружие, доспехи, кошели. Где-то в поле слышались глухие удары и короткое ржание… там добивали покалеченных лошадей, чтобы не мучились.

Я принял доклад от Семёна. Десятник подошёл ко мне, вытирая окровавленные руки пучком травы.

— Сколько? — спросил я.

— Трое наших полегло. — ответил Семен.

— Кто? — спросил я, чувствуя, как сжимается сердце.

— Из нового набора, Игнат, Микитка и Захар.

Я кивнул, и подняв взгляд на Семена сказал.

— Семьям, по возвращении, виру двойную, — приказал я. — Похоронить по-людски. Ещё что?

— Семь раненых. В основном царапины, ушибы. Но один тяжёлый, Степан. Топором его достали, когда в свалке рубились.

— Неси ко мне в шатёр, — поднимаясь на ноги сказал я. У меня было немного времени передохнуть, так как понимал, силы мне ещё понадобятся.

— В шатёр? — переспросил Семен.

— Да, там лечить буду, — ответил я.

Через десять минут мой шатёр превратился в лазарет. Я скинул тяжёлую кольчугу, наручи и поножи и всё, что мне могло мешать. Туда же полетела потная рубаха, и вылив на себя ведро воды надел чистую.

— Воды! Кипятка! Тряпки чистые! — командовал я, пока Семён и ещё двое дружинников заносили Степана.

Парня уложили на стол.

Рана была в области груди. Насколько я понял, его враг был вооружён боевым топором и удар пришёлся вскользь, но силы хватило, чтобы пробить кольца и добраться до тела.

Я осмотрел рану. Рёбра сломаны, это точно. Осколки кости могли уйти внутрь. Но, судя по тому, что изо рта не шла кровавая пена, лёгкое не задето, или задето не критично. Плевра цела, что уже было хорошо.

В общем, жить будет, если не загниёт.

— Семён! Ты как? Помогать мне сможешь?

— Смогу, — ответил он.

— Отлично, тогда подай из сумки взвар конопляный! — попросил я, не оборачиваясь.

Семён уже знал, что делать. Он протянул мне флягу с мутной жидкостью. И помог мне приподнять голову раненого.

— Пей, Степан. Пей, легче станет.

Парень сделал несколько судорожных глотков, закашлялся, морщась от боли, но выпил. Через пару минут взгляд его стал мутным, дыхание чуть выровнялось.

Я промыл рану солевым раствором, вымывая грязь и обрывки ткани. Затем моим драгоценным пинцетом, аккуратно удалил осколки раздробленного ребра и вытащил несколько железных колец от кольчуги, застрявших в мясе. Под конец я начал сшивать края раны, и почти всю операцию Степан лежал спокойно. Разумеется, он чувствовал боль, даже выпив «обезболивающее», но всё же не в той мере, как если бы я это всё делал наживую.

Закончив шить, я наложил тугую повязку, фиксируя сломанные рёбра.

— Всё, — выдохнул я. — В покой его, пусть лежит и не встаёт. Через пару дней в Москву его отправим.

— А куда ж его там определим? — спросил Семен.

Я ненадолго задумался.

— Тут же много родственников у новоприбывших дружинников, вот к кому-нибудь из них на постой пристроим.

— И то верно, — кивнул Семен. — Так и сделаем, Дмитрий.

Пока я мыл руки, внесли следующего. У этого была рубленая рана бедра, и осмотрев её понял, что она тоже не смертельная. Артерия не задета. Промыл, зашил, перевязал.

Третий, четвёртый… В основном посечённые, со сломанными пальцами или вывихнутыми плечами. С последним тут умели справляться без моей помощи.

В какой-то момент полог шатра откинулся, и вошел Алексей Шуйский, а следом за ним Пронский.

— Как тут у тебя? — спросил Алексей, оглядывая мой импровизированный госпиталь.

— Пока все кто из-под моих рук вышел, жить будут, — ответил я, накладывая швы очередному бойцу. — Троих потерял, один тяжёлый, но выкарабкается. Остальные… так, царапины.

Пронский подошёл ближе, с интересом наблюдая, как я орудую иглой.

— Ловко ты, — с уважением произнёс он. — Мои лекари обычно подорожник прилепят, или прижигают железом. — И чуть тише добавил: — Да заговор пошепчут.

Не успел я хоть что-нибудь сказать, как в шатёр ввалились двое дюжих воинов в богатых кафтанах, неся на плаще раненого. Судя по одежде и оружию, это был боярин или сын боярский.

— Лекарь! — позвал один из них. — Сюда! Боярин Бельский ранен! Копьё в плече!

Я нахмурился.

— У вас же свои лекари есть в полку, — сказал я, не отрываясь от дела. — Почему ко мне?

Воин замялся, переглянулся с товарищем.

— Да есть-то есть… — пробормотал он. — Только наши лекари сказали, резать надо руку, кость сломана и… — он сделал паузу. — А мы слыхали… ты, говорят, чудеса творишь. Из мёртвых вытаскиваешь. Спаси руку боярину, Строганов! Век не забудет!

Я посмотрел на Шуйского. Тот усмехнулся.

— Слава бежит впереди тебя, Дмитрий. Скоро вся армия к тебе лечиться пойдёт.

Я вздохнул. Отказывать было нельзя. Налаживать связи с другими родами — это политика, а война — это продолжение политики другими средствами, как сказал бы Клаузевиц… если бы родился на пару веков раньше. А спасение руки боярину — это долг, который он будет помнить.

— Кладите на стол, — показал я, на освободившееся место. — Но предупреждаю, орать будет, как резаный.

— Потерпит! — улыбнувшись ответил воин. Наверное, он уже решил, что самое худшее закончилось, раз я согласился помочь, опасность миновала.

Я подошёл к боярину. Из плеча торчал обломок копья, древко обрубили, чтобы легче было тащить, но наконечник сидел глубоко.

— Ну, боярин, — сказал я, разрезая пропитанный кровью кафтан и рубаху. — Показывай, что ты там поймал.

Картина открылась нерадостная. Наконечник вошёл чуть ниже ключицы, пробив дельтовидную мышцу и раздробив плечевую кость. Местный лекарь, который крутился рядом и которого прислал сам Бельский, зашептал мне на ухо.

— Рубить надо вот по сюда, — показал он мне на место сустава. — Кость в труху, начнётся гнилокровие и, как пить дать, сгорит боярин. Отсекать надо…

В его словах была своя правда. Без антибиотиков, без понимания асептики любой открытый перелом здесь, это почти смертный приговор. Ампутация давала шанс выжить, хоть и делала человека калекой. А для воина потерять правую руку, это конец жизни.

— Погоди рубить, — осадил я его. — Дай самому всё посмотреть.

Я взял холодную кисть Бельского. Сжал запястье, проверяя пуль: он был слабо, нитевидным, если быть точнее. Но главное, что прощупывался.

— Пальцами пошевели, — попросил я боярина. Несмотря на рану, он вёл себя тихо и лишь кривился, когда мы шевелили руку.

С трудом и скрипя зубами, он чуть дёрнул указательным и средним пальцами.

— Чувствуешь? — я уколол его иглой в подушечку пальца.

— Чувствую… — И тут же спросил: — Это хорошо? Аррр, — прорычал он. — Как я не хочу терять руку.

Я пропустил его слова мимо ушей, уже думая, что я могу сделать.

И получалось, что магистральные сосуды и основные нервные пучки не перебиты. Это меняло дело. Артерия цела, рука живая. Главная опасность сейчас была инфекция и осколки кости.

— Резать не будем, — сказал я лекарю. — Попробуем сохранить руку.

Тот посмотрел на меня, как на безумца.

— Ты погубишь его! Кость раздроблена!

— Если вычистить всё дочиста, убрать осколки и обеспечить отток гноя, срастётся, — возразил я.

— Если… если он выживет, — с неким благоговением посмотрел на меня лекарь, — и сможет сжимать в руке кубок с вином, клянусь, сделаю всё, чтобы стать твоим учеником.

Я посмотрел на лекаря.

— А думаешь сдюжишь? — спросил я.

— Не попробую не узнаю, — ответил он, вставая у края шатра.

— Семён! — повернулся я к десятнику. — Давай взвар, весь что остался. А вы, — посмотрел я на воинов, что принесли Бельского, — держите очень крепко.

Операция была долгой. Сначала я расширил рану, чтобы добраться до очага. Пришлось повозиться, извлекая зазубренный наконечник. Он застрял в кости плотно. Кровь хлынула сильнее, но я быстро пережал сосуд зажимом.

Затем началась самая кропотливая часть, пинцетом я снова вытаскивал мелкие костные отломки. Их нельзя было оставлять, ведь это верный путь к остеомиелиту — гниению кости, которое потом будет отравлять весь организм. Я промывал рану кипячёной водой с солью, снова и снова вымывая сгустки и грязь.

Собрать плечевую кость идеально не удалось бы и в современной травматологии без пластин и винтов. Здесь же я мог только сопоставить крупные отломки максимально близко друг к другу.

Потом я наложил тугую повязку, оставив в ране полоску прокипяченной льняной ткани в качестве дренажа. Если рану зашить наглухо, гной скопится внутри, а он должен выходить наружу.

Руку зафиксировали жёстко, прибинтовав к туловищу.

— Всё. Теперь всё зависит от его сил и чистоты перевязок. Молитесь, чтобы жара не было.

Бельского унесли, при этом я заметил, как задумчиво на меня смотрит лекарь. Но думать о нём у меня не было времени, потому как тут же на место боярина положили следующего раненого.

Это был какой-то бесконечный конвейер. Молодой парень с разрубленной щекой. Сотник с вывихнутым плечом. Дружинник со стрелой в икре…

Я потерял счёт времени. День сменился сумерками, сумерки, ночью. В какой-то момент полог откинулся и в шатёр, прихрамывая, вошёл Ярослав.

Я поднял на него мутный взгляд.

— Тебе чего? — спросил я, отмывая руки в помутневшей воде. — Тоже лечиться?

— А то, — усмехнулся он. — Кому, как не тебе, мне свои ноги доверять!

Он сел на лавку и задрал перевязанную ногу. Бинты уже пропитались кровью, и я не стал заморачиваться, и просто срезал их. На бедре, чуть выше колена, зияла рубленая рана. Неглубокая, мышцу не рассекла, и это радовало.

— Повезло тебе. Ещё бы на палец глубже и жилу бы задело. А так, шкура только попорчена.

— Ну, ты же знаешь, мне всегда везёт.

— Я бы с тобой согласился, если бы ты вообще без ран отделался. Или забыл, как я тебя от копья спас?

— Да помню я, — ответил Ярослав. — Как всё закончится, обязательно отдарюсь, ты ж меня знаешь.

— Слав, мне от тебя ничего не надо. Ты главное побереги себя, — сказал я, подвигая тару, чтобы промыть рану. Ох Ярослав шипел! Коноплянного взвара я ему не дал, всё-таки рана была не столь опасной. Но соль делала своё дело, и доставляла массу незабываемых ощущений моему родичу.

— Вот так, — сказал я, наложив последний шов.

— Спасибо, Дмитрий, — кивнул он, опуская штанину.

Он потянулся к своей трости, которую прислонил к столу, когда входил. Тот мой подарок с секретом. Вот только клинок, что был внутри, оборвал жизни его дядьев.

Я не удержался.

— Слушай, Ярослав… Больше я тебе трость дарить не буду. — Я кивнул на его «опору». — Дурная у неё слава. Сам знаешь, чья кровь на ней.

Ярослав взял трость в руки, нажал на скрытую кнопку. Лезвие с тихим щелчком выдвинулось на ладонь.

— Знаю, — серьёзно ответил он, загоняя клинок обратно. — Мне её вернули, когда оправдали. История у неё… тяжёлая, это верно. Но я её сохраню.

Он посмотрел на меня.

— Пусть потомкам останется. Как напоминание.

Я хмыкнул.

— «Знал бы ты, княжич, сколько эта „палка-убивалка“ будет стоить лет через пятьсот в каком-нибудь музее… Миллионы. Как орудие, изменившее ход истории Руси».

Разумеется, вслух я это говорить не стал.

— Храни, — просто сказал я. — Только не пускай в ход без крайней нужды.

Ярослав ушёл, опираясь на трость, а я, постояв немного, решил, что с меня хватит и, убрав инструмент, тоже вышел из шатра на свежий воздух.

Лагерь не спал. Повсюду горели костры, слышались стоны раненых, ржание коней, негромкие разговоры.

Я был не единственным лекарем. В других палатках тоже суетились люди, местные знахари, костоправы. У них не было моих знаний, не было спирта и пинцетов, но они делали всё, что могли.

— «Жаль, — подумал я, — что Фёдора, Матвея и Антона со мной нет. Какая бы практика для них была… Никакие лекции, никакие манекены не заменят одного дня в полевом лазарете после битвы».

Хотя… я вспомнил оторванные конечности, кишки, вывалившиеся наружу, серые лица умирающих. Может, и к лучшему. Рано им ещё такое видеть. Сломаются.

Немного продышавшись, я направился к шатру главного воеводы. У входа стояла усиленная стража. Узнав меня, они без слов расступились, пропуская внутрь.