Рассвет русского царства. Книга 7

Глава 16

Я вышел на крыльцо понимая, что уже прошло шесть лет, как я оказался в этом мире. И сейчас стоял июнь 1466 года…

Частенько я ловил себя на мысли, что, несмотря на весь мой багаж знаний, на самом деле я плыл вслепую. Мои знания об этом времени были, мягко говоря, скудны. В своей прошлой жизни я куда лучше ориентировался в эпохе Ивана Грозного, в Смутном времени, даже в петровских реформах. А вот середина пятнадцатого века была для меня белым пятном, о котором в школе давалось очень мало информации.

Кто правит у соседей? Какие войны назревают? Что происходит в мире? Да что в мире… в соседнем городе! Я понятия не имел.

Представьте моё удивление и, мягко говоря, леденящий ужас, когда я узнал, что в Великом Новгороде началась эпидемия моровой язвы (Исторический факт. Единственное, в нашем произведении она началась не 1 сентября, а весной.)

Чёрная смерть снова постучалась в двери Руси, и произошло это как раз в то время, когда я находился в Москве, но весть догнала меня уже здесь, в Курмыше.

Узнал я об этом от литовских купцов. Их караван шел во Владимир, но, прознав про мой чугун, они решили сделать крюк. А произошло это по воле случая.

Главу каравана звали Казимир, теска нынешнего Литовского князя.

— Доброго здоровья, воевода, — приветствовал он меня на ломаном русском, когда мы уселись в прохладе моего терема. Он искал со мной встречи сразу, как только проехал через ворота. И я не имел ничего против познакомиться с новыми людьми, тем более сам искал выход на иноземных купцов. Но об этом чуть позже. — Наслышаны мы о твоих делах, — сказал Казимир. — Говорят, льешь ты железо, как воду, и твердо оно, аки камень.

— Врут люди, — усмехнулся я, пока Нува подливала ему кваса, и сделав глоток добавил: — Крепче.

Мы быстро перешли к делам. Казимир оказался тертым калачом, торговался отчаянно, но глаза у него горели. Чугун мой его интересовал не просто как диковинка.

Я знал, что мастера уже научились переплавлять такой металл в кричных печах, делая из него ковкое железо. Выходило дешевле, чем из руды плавить по старинке. Так у меня ещё и чугун выходил хорошего качества. Тот, что плохой, я не продавал, боясь, что купцы перестанут приезжать.

К слову, Казимир купил много металла. Я не стал жадничать и заламывать цену до небес. Лить пушки без конца я не мог, казна не резиновая, а металл требовал угля, руды и людского труда. Мне нужны были живые деньги для развития, для пороха, для строительства каменных стен. И Казимир и другие купцы эти деньги давали.

Но самое ценное, что он привез, было не в кошелях. Самое ценное было в его рассказах.

— А чего ж вы, Казимир, таким кругом пошли? — спросил я, когда сделка была скреплена рукопожатием. — Через Новгород путь короче был бы, да и торговля там бойкая.

Казимир переменился в лице. Веселость слетела с него, и он опасливо перекрестился на католический манер.

— Упаси Боже, воевода, — прошептал он. — Нет больше торговли в Новгороде. Смерть там гуляет.

Я напрягся.

— О чем ты?

— Моровая язва, — выдохнул он. — Черная смерть. Люди мрут, как мухи по осени. На улицах трупы лежат, убирать некому. Кто мог, бежал, да только болезнь с собой уносят. Мы потому и крюк дали, через южные земли пошли, чтобы заразу не подцепить. Страшно там, воевода. Господь карает тот город.

Меня прошиб холодный пот. Чума в Новгороде! Я, честно, даже не знал никогда, что до Руси добиралась эта страшная болезнь!

Я знал, про «Yersinia pestis», про блох, про крыс. Знал то, чего не знали люди этого века, считавшие мор карой небесной или результатом «дурного воздуха».

В тот же день, едва проводив купцов, я заперся в кабинете и написал срочное письмо. Два письма. Одно Великой княгине Марии Борисовне, второе — митрополиту Филиппу.

Писал я быстро, стараясь подбирать слова так, чтобы они звучали убедительно для людей пятнадцатого века, но при этом передавали суть необходимых санитарных мер. Я не мог написать им про бактерию и переносчиков-насекомых, меня бы просто не поняли. Пришлось давить на авторитет.

«…Стало мне известно, что беда великая идёт с севера, матушка-княгиня. Мор этот не по воздуху летает, а с людьми да со скарбом их передается, через гадов мелких и крыс. Посему, молю тебя, именем Господа и благополучием сына твоего, Великого князя Ивана Ивановича, закрой границы! Выстави кордоны на всех дорогах, что от Новгорода и Пскова идут. Никого не пускать! Ни купца, ни боярина, ни нищего странника. А коли кто прорываться будет, стрелять без предупреждения, ибо смерть они в себе несут!»

Я подробно расписал меры, которые помнил из учебников по эпидемиологии и истории медицины.

«…на заставах жечь костры день и ночь. Бросать в огонь полынь горькую да можжевельник, дым этот гадов отпугивает. Одежду всех, кто на кордонах стоит, кипятить в чанах с золой не менее часа, только так можно заразу извести. Товары, особенно меха и ткани, окуривать серой и держать на карантине седмицу, а лучше две. А лучше вообще все караваны разворачивать в обратную сторону».

Гонца я отправил, приказав загнать коней, но доставить грамоты в кратчайший срок.

Через полторы недели гонец вернулся. Он привез ответное послание от митрополита Филиппа.

Я развернул свиток и пробежал глазами по строкам, написанным витиеватым церковным почерком, и выдохнул.

Услышали.

Филипп писал, что мои советы приняты. На границах княжества уже установлены жесткие кордоны. Заставы перекрыли основные тракты, засеки обновлены.

«…и каждый день и я, и клир мой, и вся церковь Святая возносим молитвы Господу, дабы эта кара небесная, ниспосланная за беззаконное убийство Великого князя Ивана Васильевича, не перешагнула пределов Новгородской земли и не коснулась богоспасаемой Москвы…»

Я перечитал эти строки и криво усмехнулся.

Ай да, Филипп. Ай да, хитрец.

Он и Мария Борисовна не просто приняли меры безопасности. Они мгновенно, с поистине макиавеллиевской изворотливостью, обернули страшную беду себе на пользу. Чума в Новгороде? Это не просто болезнь. Это Божья кара за смерть государя.

«Смотрите, люди русские! — как бы говорили они. — Господь покарал клятвопреступников мором! Значит, правда за Москвой!»

Это был гениальный политический ход. Жестокий, циничный, но в реалиях средневековья невероятно эффективный. Теперь любой, кто сочувствовал Новгороду, трижды подумает, а не навлечет ли он на себя гнев Божий. Это укрепляло власть Марии Борисовны лучше любой армии.

Потом пришло письмо от Марии Борисовны, в котором она ни много ни мало интересовалась у меня: «В твоих ли силах победить это проклятие Божье, ниспосланное врагам нашим…» и так далее.

Мне пришлось снова отправлять гонца. В послании я ответил, что это не в моих силах, ибо кто я такой, чтобы кару Божью остановить. Но при этом просил сообщить если, не дай Бог, от моровой язвы начнут умирать в нашем княжестве.

Так же я усилил разъезды, и теперь мои люди выясняли откуда следуют купцы и есть ли среди них больные. Если таковые были, то караван останавливали, и торговцы ждали пока я не выеду и не осмотрю больного.

Таким образом, я стал часто общаться с купцами. И разговорившись как-то раз под добрую чарку медовухи те поведали мне о том, что творится на юге, в Диком Поле. Литовцы, поляки, фризы, они ведь везде нос суют, и с татарами у них свои, особые отношения. Да и татары тоже водили к нам свои караваны.

— В Крымском ханстве неспокойно, ой неспокойно, — качал головой один купец Крымского ханства. — Хаджи-Гирей преставился.

— Умер? — переспросил я. — Это точно?

— Точнее не бывает. И теперь там свара началась такая, что чертям тошно. Сыновья его, Нур-Девлет и Менгли-Гирей, в глотки друг другу вцепились. Власть делят.

Вот оно что. Хаджи-Гирей был сильной фигурой, он держал Крым в кулаке и умел договариваться с Москвой против Большой Орды. Его смерть рушила хрупкий баланс.

— И кто верх берет? — поинтересовался я.

— Пока Нур-Девлет, — ответил купец. — Но не сам по себе. Хан Ахмат, тот, что Большую Орду держит, подсуетился. Воспользовался смутой, поддержал Нур-Девлета, ярлык ему на правление в Крыму дал.

— Ахмат… — протянул я сквозь зубы.

Это была плохая новость.

Хан Ахмат мечтал восстановить былое величие Золотой Орды. Он спал и видел, как снова соберет все осколки улуса Джучи под своей рукой. Если он поставит в Крыму своего ставленника, он обезопасит свой тыл. И тогда его взор обратится на север. На нас.

— Большая Орда все еще на Московское княжество как на свой улус смотрит, — словно прочитав мои мысли, прищурился купец. — Данника в вас видят, и Ахмат силу копит. Уверен, он очень обрадовался, что князь ваш великий тоже Богу душу отдал.

И я был с ним полностью согласен.

Очень надеялся, что Шуйский справился с задачей и умаслил Ахмата.

В следующие пару недель я слушал, слушал, слушал.

Картина мира, которую я собирал по кусочкам, вырисовывалась, мягко говоря, безрадостная.

Особенно меня интересовал порох. Точнее, его отсутствие.

Я лелеял надежду закупить хоть пару бочонков «зелья» у заезжих торговцев. Или же сделать заказ через них, так сказать, чтобы иметь запас на черный день, пока мое собственное производство не встанет на ноги. Но каждый раз получал отказ.

— Нету пороха, боярин, — разводил руками сухопарый грек, пришедший с обозом из Кафы. — И не ищи. Цена на него сейчас такая, что золотом впору мерить.

— А почему? — спросил я.

— Война, боярин, — вздохнул грек. — Большая война идет. Турки с венецианцами сцепились, как два пса на кости. Султан Мехмед, да продлит Аллах его дни… кхм… ну, ты понял… прёт на Балканы и в море Средиземное. А Венеция свои торговые пути держит. Там сейчас повсюду столько взрывов огненного зелья раздаётся, что нам, простым торговцам, одни крохи достаются.

Я мысленно чертыхнулся. Турецко-венецианская война. Точно, была такая. Две богатейшие державы того времени перемалывали ресурсы в пыль в борьбе за восточное Средиземноморье. И конца-края этому не видно. Значит, на импортное «зелье» рассчитывать не приходится. Европа сама всё скупает и сжигает в жерле войны.

Но новости не ограничивались одним порохом.

От одного польского купчика я узнал, что в центре Европы тоже неспокойно.

— Король наш чешский, Йиржи из Подебрад, совсем с ума сошел, — шептал поляк, округляя глаза. — Еретик! Папа Римский Павел Второй его анафеме предал! Низложил!

— Павел? — переспросил я, нахмурившись. — Разве не Пий там сейчас?

Поляк посмотрел на меня, как на деревенщину.

— Окстись, боярин! Пий уж два года как Богу душу отдал. Павел теперь на престоле Святого Петра. И лютует он страшно против гуситов этих проклятых. Крестовый поход собирает.

Я прикусил язык. Вот тебе и «попаданец со знанием истории». В голове каша. Пий, Павел… Я помнил общие вехи, а детали стерлись. Но суть была ясна, в Европе снова резня на религиозной почве. Им не до нас, и слава Богу…

Острова Туманного Альбиона тоже лихорадило. Купцы рассказывали о какой-то бесконечной резне в Англии.

— Белая роза, Алая роза… — качал головой старый ганзейский торговец. — Режут друг дружку, спасу нет. Ланкастеры, Йорки… Сейчас там Эдуард на троне сидит. Но, говорят, ненадолго это. Кровь там льется рекой, торговля встала.

— «Война Алых и Белых роз», — всплыло в памяти название из школьного учебника.

Выходило, что мир вокруг нас бурлил и кипел.

Посидев вечерком над картой и своими записями, я принял тяжелое, но единственно верное решение.

Раз пороха нет и не предвидится в ближайшее время, нужно делать ставку на то, что работает без огня. Поэтому решил увеличить производство арбалетов.

Первым об этом узнал от меня Богдан, и он почесал затылок.

— Так ведь… долго они заряжаются. Пока ворот накрутишь, пока болт вложишь… Лук-то побыстрее будет.

— Лук быстрее, — усмехнувшись согласился я. Уже не раз я возвращался к этой теме. Сначала с Ратибором, потом с Семеном, а сейчас настала очередь Богдана. — Только лучника хорошего годы растить надо. А арбалет я любому мужику в руки дам и через неделю он мне врага с пятидесяти шагов снимет. У нас нет времени годами учиться. Нам нужно много стрелкового оружия. И мощного. Чтобы любой доспех пробивало.

Я понимал минусы. Скорострельность у арбалета никакая. Но в обороне, со стены это страшное оружие. А если мы в поле выйдем… что ж, будем учиться работать шеренгами: одни стреляют, другие заряжают. Как мушкетеры, только с болтами. Хех, ну это я конечно же разогнался… Понимая, что вопрос с порохом всё равно надо было решать. И решать его придётся своими силами.

С этой мыслью я направился к дьяку Майко.

Пора было посмотреть на пороховую мастерскую, которую заложили перед моим отъездом в Москву. И запах там стоял… специфический. Смесь прелой листвы, золы и, чего уж греха таить, откровенного дерьма.

Майко встретил меня у одной из длинных, крытых соломой ям-селитряниц.

— Здрав будь, Дмитрий Григорьевич, — поклонился он, вытирая руки ветошью.

— И тебе не хворать, Юрий Михайлович. Ну, показывай свое хозяйство. Как наша «земляная соль» поживает?

Мы подошли к краю ямы. Внутри лежала слоями какая-то бурая масса: навоз, солома, известняк, кучи мусора, зола. Всё это прело, курилось легким парком.

— Вот, перегной заложили, золой пересыпали. Поливаем мочой регулярно, как велено. Воздух доступ имеет…

Я слушал его, кивал, а сам с тоской смотрел на эту кучу.

— И сколько ждать? — спросил я прямо.

Майко помялся. Вечером, когда мы возвращались, я просил его подумать, как ускорить получение селитры. Хотел услышать его предложения, и, судя по всему, он ничего не предпринял.

— Ну… чтобы земля созрела, чтобы «соль» выступила… года два надобно. Так говорит Фрол… а лучше три. Тогда навар хороший будет.

Два года. Три года. Это было слишком долго.

Я вспомнил химию. Сразу скажу, что я не был великим химиком, но основы помнил. Азот из органики окисляется бактериями. Нитрификация. Бактерии — это живые организмы. Им нужно что? Еда есть (навоз). Воздух есть (рыхлим). Влага есть (поливаем). А еще им нужно тепло.

В тепле бактерии жрут и размножаются быстро. В холоде они спят.

А у нас здесь не тропики. Лето короткое, три-четыре месяца тепла и всё. Потом дожди, слякоть, а следом зима на полгода, когда земля промерзает на сажень.

— Юрий Михайлович, — повернулся я к дьяку. — Ты понимаешь, что у нас нет трех лет?

Майко развел руками.

— Понимаю, Дмитрий Григорьевич. Но природу не обманешь. Не зреет оно быстрее.

— Зреет, если условия создать, — буркнул я. — Зимой эти кучи замерзнут, и всё встанет. Бактерии… то есть, гниение прекратится.

— Так мы соломой укрываем, — попытался оправдаться Майко.

— Солома, мертвому припарка в лютые морозы, — отрезал я. — Нужно думать, как греть. Может, навесы делать капитальные? Печи ставить, чтобы теплый воздух гнать? Или ямы глубже копать…

Я ходил вдоль вонючих рядов, пиная комья земли носком сапога. Идея с искусственным подогревом селитряниц казалась фантастической для этого времени. Дров уйдет уйма. Стоит ли овчинка выделки?

Но без пороха мои пушки просто куски чугуна.

— Ладно, — выдохнул я. — Будем думать. Пока делайте, как знаете. Закладывайте новые ямы, ищите больше золы. Пусть хоть медленно, но идет. Пока…

Весь остаток дня и большую часть ночи я просидел над бумагами, обложившись свитками и при свете сальных свечей пытаясь переложить знания двадцать первого века на реалии века пятнадцатого.

Если делать по старинке — рыть ямы, набивать их всякой гадостью и ждать, пока само перегниет, — то порох я получу, как правильно сказал Майко, не раньше чем через два года. Здешний климат бактериям не друг. Полгода зима, когда земля промерзает насквозь. Бактерии, что превращают аммиак в нитраты, просто засыпают. Им плевать на мои войны и амбиции, им тепло нужно.

Значит, нужно обмануть природу.

Я взял гусиное перо, макнул в чернильницу и жирно вывел на листе: завод. Именно так, не ямы, не кучи или мастерская, а завод.

Я начал чертить схему. Это должны быть длинные, приземистые сараи. Стены двойные, засыпанные опилками или землей для теплоизоляции. Крыша плотная, чтобы тепло не уходило. Внутри полумрак, влажность и, самое главное, стабильная плюсовая температура круглый год.

— Печи, — пробормотал я, рисуя квадратики в торцах зданий. — Нужно ставить печи. Гнать по трубам тёплый воздух. Или просто топить по-чёрному? Ага, чтобы дым и тепло расстилались по низу… Нет, дым задушит процесс. По-хорошему нужны трубы-боровá вдоль стен…

В этот момент ко мне со спины подошла Алёна.

— Ты ещё долго будешь работать? — спросила она.

— Да, — ответил я.

— Ясно, тогда попрошу Нуву принести тебе травяной взвар, а я пойду Анфису спать укладывать. — Перед тем как уйти, она поцеловала меня и, пожелав спокойной ночи, ушла.

Я же, проводив её взглядом до двери, снова вернулся к своим думам.

— Итак, на чём я остановился? — начал вспоминать я. — Ага, тепло. Выложить из глины или кирпича трубы-боровá, и тогда процесс не остановится ни в ноябре, ни в январе. Бактерии будут жрать, размножаться и гадить нужной мне селитрой двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году.

Второй момент — воздух.

Фрол говорил: «Земля дышать должна, иначе закиснет».

И вроде бы всё верно. Аэробный процесс. Азотфиксирующим бактериям нужен кислород, чтобы окислять аммиак. Если просто навалить кучу дерьма высотой в метр, внутри всё сгниет без доступа воздуха, и вместо селитры я получу просто вонючий компост.

Я пририсовал к схеме куч в разрезе слои хвороста.

— Фашины, — сказал я вслух. — Будем перекладывать слои навоза и земли пучками хвороста. Или, еще лучше, сколотим деревянные короба-трубы с дырками и проложим их в толще куч. Пусть воздух гуляет. Может, это будет и долго, но зато надёжнее.

Следующий пункт был самым сложным для понимания местных, но самым простым для меня.

Когда я слушал Фрола, я понял, что в пятнадцатом веке селитровары получали на выходе грязную смесь. Они выщелачивали землю водой, выпаривали и получали, по сути, кальциевую селитру. Она гигроскопична. То есть, тянет воду из воздуха. Порох из такой селитры получается мокрым, он слеживается, комкуется и часто не горит как надо.

Мне нужна была калийная селитра. И Фрол обронил, что можно попробовать поташ. Он слышал от мастера, что в Европе использовали поташ! Но как, он не знал. Однако, кажется, у меня были мысли на сей счёт. И даже если я не прав, то мне ничего не мешало попробовать.

В общем, я знал, что Русь главный экспортер поташа в Европу. Мы жжем лес, вывариваем золу и продаем этот серый порошок за границу, чтобы там делали стекло, мыло… и порох.

— СТЕКЛО!!! — воскликнул я, поймав себя на идее, и тут же слегка ударил себя по щеке. — НЕ СЕЙЧАС!

Так о чём это я? Точно, поташ…

— «Идиоты, — подумал я. — Мы продаем европейцам ключевой компонент, а потом покупаем у них готовое „зелье“ втридорога».

В общем, выходило следующее. Если взять раствор кальциевой селитры (то, что мы вымоем из наших гниющих куч) и добавить туда раствор поташа (древесной золы), произойдет обмен. Кальций соединится с карбонатом и выпадет в осадок в виде мела. А в растворе останется калий и нитрат.

Именно то, что нужно.

Я отложил перо и потер уставшие глаза. Теория была ясна. Оставалась практика. А практика обещала быть… ароматной.