Рассвет русского царства. Книга 7

Глава 17

Утро началось не с петухов и даже не с колокольного звона, а с теплого бока жены и возни за стеной.

Я проснулся, но глаза открывать не спешил. Лежал, наслаждаясь моментом покоя, чувствуя, как Алёна мерно дышит рядом, обняв подушку. Её рука была перекинута через одеяло, а волосы разметались по простыне.

Однако идиллия длилась недолго. Из соседней комнаты, где спала Анфиса, донеслось требовательное кряхтение, звук падения чего-то деревянного (надеюсь, не кровати), а затем тихий, увещевающий голос Нувы.

— Нет, маленькая госпожа, нельзя… Ножку сюда… Вот так. Тише, тише, папа спит…

Возня усилилась. Анфиса, судя по звукам, не разделяла мнения няньки о необходимости соблюдать тишину.

Я почувствовал, как Алёна рядом завозилась. Она открыла глаза, моргнула, стряхивая остатки сна, и прислушалась к звукам за стеной. Затем повернулась ко мне, подперла щеку ладонью и задумчиво произнесла:

— Слушай, Дима, а ведь Нува скоро не сможет с Анфисой справляться. Тяжело ей будет бегать за ней. Нужна будет служанка.

Я не сдержал усмешки, глядя в потолок.

— Обалдеть, — хмыкнул я. — Служанка для служанки. Это что-то новое…

Алёна нахмурилась и легонько ткнула меня локтем в бок.

— Ну, хватит тебе ёрничать, Дима. Ты же понимаешь, о чём я. Нува свободная женщина, ты ей вольную дал. И по сути… ты ей ведь даже не платишь. Она живёт здесь на птичьих правах, из благодарности.

Я повернул голову и посмотрел на жену.

— Это она тебе сама сказала или ты так решила? — спросил я.

— А что я не права?

— Нет, — спокойно возразил я. — Жалование я ей как раз-таки плачу. Просто Нува деньги в руки не берёт. Но я всегда откладываю её жалование в отдельный сундучок у меня в кабинете. И поверь, за то время, что она живёт с нами, там скопилась весьма неплохая сумма. На домик в посаде точно хватит, и ещё останется.

Я сделал паузу, загибая пальцы.

— И не забывай, душа моя, что она кушает с нашего котла, одевается в одежду, которую ты же ей и даришь, живёт в тепле, в господском тереме. Её никто не гоняет, работой чёрной не морит. Так что не надо делать из меня тирана.

— Ой, ладно тебе причитать, — поморщившись, перебила меня Алёна. — Ты же сам понимаешь, что это придётся делать. Анфиса растет, за ней глаз да глаз нужен. А Нуве скоро самой нянька нужна будет с её-то положением. Ребенок родится, ей не до Анфисы станет.

Я сел на кровати, спустив ноги на прохладный пол. Что-то в интонации Алёны меня насторожило. Она ходила вокруг да около, явно имея готовое решение, которое мне вряд ли понравится. Я слишком хорошо изучил свою жену за это время. Если она начинает издалека, значит, в кустах припрятан рояль. Или, в нашем случае, какая-то очередная «гениальная» идея.

— Алёна, — я повернулся к ней, — а что ты задумала? Давай уже, выкладывай. И не делай вид, что я не прав. Поверь, я вижу по глазам, что этот разговор ты начала неспроста. У тебя уже есть кто-то на примете?

Супруга села, подтянув одеяло к груди, и, выдержав паузу, выпалила.

— Давай возьмём служанкой Олену.

Я замер. Мне показалось, что я ослышался.

— Нет, — мгновенно отрезал я.

— Ну почему нет? — тут же вспыхнула Алёна. — Она девушка справная, к Анфисе тянется, работу знает.

— А то ты сама не понимаешь, Алёна? — я посмотрел на неё с искренним удивлением. — Я вообще сильно удивлён твоему предложению. Как у тебя язык повернулся такое мне предложить? Это что, такое изощрённое, форменное издевательство над своей подругой? Или надо мной? — Я встал и прошелся по комнате. — Ты же прекрасно знаешь про её чувства ко мне! — продолжил я возмущаться. — Зачем ты хочешь притащить её к нам в дом, поставить в услужение? Чтобы она каждый день видела нас вместе? Чтобы мучилась?

Я остановился напротив кровати и прищурился, глядя на жену. В голове мелькнула совсем уж дикая мысль.

— Или… — я понизил голос. — Ты готова разделить меня с другой женщиной? Решила поиграть в гарем, как у султана? Взять вторую жену в дом, пусть и неофициально? — Я прищурился, и провокационном голосом сказал: — Слушай, а эта идея мне нравится и…

Реакция была молниеносной. Алёна подскочила на кровати и с размаху треснула меня кулаком по рёбрам. Больно, между прочим. Рука у неё тяжелая.

— Дурак! — выдохнула она, сверкая глазами. — Нет, конечно! Совсем умом тронулся⁈

Я потер ушибленный бок.

— Тогда в чем дело, я понять не могу? — спросил я. — Если не ревность и не странные игры, то что? Зачем тащить в дом огонь, если боишься пожара?

Алёна опустила плечи, вся её боевитость вдруг куда-то исчезла.

— Дело в том… — она замялась. — Дело в том, Дима, что её отец, Артем, последнее время ей проходу не даёт. Поедом он её ест. Постоянно пеняет тем, что она сидит на его шее, что старая дева уже, что пора замуж. А ты сам знаешь, — она подняла на меня взгляд, полный сочувствия, — всех женихов она гонит взашей. Только одного ей подавай. Тебя.

— Я в этом не виноват, — жестко сказал я. — Я ей поводов не давал. Я честен был с ней.

— Знаю, — вздохнула Алёна. — Но Артем грозится выдать её за первого встречного, лишь бы с рук сбыть. Хоть за вдовца, хоть за кривого. Жалко мне её, Дима. Она плачет постоянно. А у нас она была бы при деле, и отец бы отстал…

Я знал Артёма, и он точно никогда такого не сказал бы. Алёна просто нагоняла жути, лишь бы добиться своего.

— А может, ты всё-таки хочешь что-то изменить в наших отношениях? Разнообразить? — я сел на край постели и многозначительно похлопал по матрасу рядом с собой. — Или тебе со мной скучно стало?

— Хватит уже это говорить! — возмутилась Алёна, снова замахиваясь, но я перехватил её руку.

— Так ты не предлагай ерунды! — перебил я её. — Я хочу приходить домой и отдыхать, а не чувствовать себя гостем. Понимаешь разницу? Я не хочу ловить на себе щенячьи взгляды Олены, не хочу видеть её слёзы, не хочу чувствовать себя виноватым за то, что не могу ответить ей взаимностью. И не надо оговаривать Артёма. Он готов с неё пылинки сдувать и на улицу никогда не погонит.

Я отпустил её руку.

— Ты и так видишься с Оленой каждый день, — продолжил я уже спокойнее. — Я ничего не имею против. Не возражаю, что она почти каждый день сидит у нас. Я не лезу к вам, пока вы там сидите: вышиваете, играете с Анфисой, катаетесь на конях. Делайте, что хотите. Денег у нас хватает на твои прихоти и на угощения для подруг… Но брать её служанкой? Ты сама представляешь, как это будет выглядеть?

Алёна не сдавалась. Упрямства ей было не занимать.

— Ну она будет не просто служанкой! Она будет… как член семьи. Будет готовить вместе с нами, кушать за одним столом, заботиться об Анфисе. Олене она очень понравилась, девочка к ней тянется. А потом, когда родит Нува, будет помогать и ей с ребёнком. Это же выход, Дима!

Я смотрел на неё и понимал, что моя жена, при всем её уме и гордости, иногда бывает наивна, как дитя. Она видела мир таким, каким хотела его видеть, а не таким, каков он есть.

Я тяжело вздохнул и потер переносицу.

— Алёна, — сказал я медленно, как говорят с непонятливым ребенком, — Нува с нами за столом сидит в редких случаях. Прибавь к этому, что она носит под сердцем ребёнка твоего брата. А это уже делает нас роднёй… и хоть Ярослав отказался его признавать, но, когда он родится, точно не будет ни в чём нуждаться. — Я сделал паузу. — В общем, Нува это исключение и, если я возьму Олену, её не будет ждать то же самое. Она сядет с челядью. Ты хочешь посадить дочь Артема за один стол с конюхами?

— Но можно же питаться всем вместе! — воскликнула Алёна. — Или для тебя это какая-то принципиальная разница? Мы же не в Москве, Дима! Здесь всё проще! Уж если я, княжна, на это согласна, то что тебе это стоит?

Я почувствовал, как внутри начинает закипать раздражение. Этот разговор ходил по кругу.

— Алёна, хватит! — я чуть ли не зарычал, резко поднимаясь. — Разговор окончен на эту тему. И больше я его обсуждать не собираюсь. Олены в качестве служанки в этом доме не будет. Наймём девку из посада, платить будем и желающих очередь выстроится.

Не давая ей возможности возразить, я развернулся и вышел из спальни.

На дворе было свежо, а мне было очень нужно выпустить пар.

Я скинул рубаху, оставшись в одних портах, и начал разминку. Курмышские мужики, проходившие мимо по своим делам, уже привыкли к моим причудам, так что никто не пялился. А вот стража на воротах вытянулась по струнке.

Но женщины оставались женщинами, я видел, как они посматривали на меня. И будем честны, это тешило моё самолюбие.

Но вернёмся к тренировке.

Признаться честно, я запустил себя за время пребывания в Москве. Не сказать, что у меня там было время отдыхать, но вот тренировки, кроме как полноценного сражения, у меня не было. Теперь приходилось наверстывать.

Отжимания, приседания, работа с воображаемым противником. Я гонял себя до седьмого пота, чувствуя, как мышцы наливаются приятной тяжестью, а дурные мысли выветриваются из головы.

Когда я вернулся в дом, перед этим помывшись холодной водой из кадки во дворе и растеревшись полотенцем до красноты, завтрак был уже на столе.

Алёна сидела с непроницаемым лицом и взглядом, устремлённым в тарелку. Принципиально решила не разговаривать.

— До ута, па*! (доброго утра, папа) — зазвенел голосок Анфисы.

Вот кому было плевать на наши взрослые размолвки. Она сидела на высоком стульчике, специально сделанном для неё, и была вся перемазана кашей… и лучилась счастьем.

— Доброе, солнце моё, — улыбнулся я, целуя её в макушку.

Нува суетилась вокруг, подкладывая мне блины.

— Как самочувствие, Нува? — спросил я, игнорируя каменное изваяние своей жены напротив. Всё-таки после разговора с Алёной я понял, что служанку и впрямь придётся брать. Хотя бы на время.

— Слава Богу, господин, — она поклонилась.

— Ты аккуратнее будь, — наставительно сказал я, отправляя в рот блин со сметаной. — Тяжелое не поднимай. Если что, зови дворовых девок, пусть помогают. Анфису на руки тоже старайся не брать лишний раз, она хоть и выглядит крохой, но весит уже немало.

Алёна в это время демонстративно громко поставила кружку на стол, но промолчала.

Доев, я встал, поблагодарил Нуву за завтрак (Алёна на моё «спасибо» даже ухом не повела) и направился к выходу. Задержался на пороге, глядя на жену. Она так и не повернула головы. Детский сад, честное слово. Но ничего, остынет.

Конюхи споро запрягли моего Бурана, и едва запрыгнув в седло я выехал со двора. Сначала минул ворота старой крепости, затем, кивнув страже, проехал через новые укрепления. И в который раз подивился тому, как разросся Курмыш за последние несколько лет.

Это было заметно невооруженным глазом, особенно если смотреть с седла. Внутри старых стен постройки лепились одна к другой, как опята на пне. Там каждый вершок земли был на вес золота. А вот за стеной картина была иная. Здесь я сразу приказал следить за порядком застройки. Улицы были широкими, чтобы две телеги могли разъехаться, не зацепив друг друга осями. А между домами добротные расстояния с огородами.

Всё-таки, если, не дай Бог, вспыхнет огонь в старом городе… даже думать не хочу, что тогда будет. Выгорит всё дотла за час. А здесь, в новой слободе, у нас будет шанс отсечь пламя, растащить постройки. Пожарная безопасность, это не то, о чем думают люди пятнадцатого века… как говорится, пока жареный петух не клюнет. Но я-то помнил уроки истории. Москва горела, Новгород горел… Курмыш гореть не должен.

Конечно, я понимал, что если придёт враг, то он всё пожжёт. Но имея под рукой полтысячи сабель, я уже не каждому по зубам. Так ещё не стоит забывать про строящуюся артиллерию…

Проезжая мимо суетящегося люда, я невольно задержал взгляд на новоселах.

Мои «трофейные» переселенцы, бывшие ратники Углицкого и Волоцкого, за пару месяцев неплохо обжились. Стучали топоры, летела щепа, слышалась забористая ругань, без которой на Руси ни одно дело не спорится. Строили, как я уже упоминал, не избы, а землянки и полуземлянки. А в следующем году, когда лес зимой заготовят, будут уже строить себе избы.

Межевание земель под пашню и полноценные дворы я решил провести по весне. Сейчас особого смысла в этом не было, до заморозков они всё равно не успеют ничего взрастить. А вот построить теплое жилье, чтобы перезимовать с семьями, это задача номер один.

Ещё по прибытии из Москвы, а если быть точнее на следующий же день, я распорядился выдать им казенный инструмент. Железные лопаты, топоры, пилы (всё с возвратом) в хозяйстве вещь дорогая, и многие смотрели на этот инвентарь, как на сокровище. Но я понимал, без нормального инструмента они будут ковырять землю деревянными заступами до второго пришествия.

Оставив посад позади, я направил Бурана к плотине, вдоль которой, была огорожена частоколом огромная территория.

Честно говоря, в последнее время я стал ловить себя на мысли, что мне катастрофически не хватает в сутках двадцати четырех часов. На меня навалилось слишком много всего и сразу. И как бы я ни старался делегировать, как бы ни пытался перепоручить дела помощникам, без моего личного участия всё начинало буксовать.

Я всегда хотел, чтобы всё работало быстрее, четче, эффективнее. И люди здесь, надо отдать им должное, старались. Они начинали работать ещё до первых петухов, а заканчивали далеко после заката. Но всё равно все начинания двигались медленно.

И причиной тому была не лень, как мог бы кто-нибудь подумать. Причиной были плохие инструменты и тотальная безграмотность. И если первый момент я хоть как-то решал, то второй это был настоящий бич этого времени. Люди понимали, «что» они хотят сделать, но часто совершенно не понимали, «как» это сделать правильно и с наименьшими затратами сил. Всё делалось «на глазок», «примерно», «как деды делали».

Нужны были измерительные инструменты. Хоть какое-то подобие стандартизации. Но ничего этого не было. Линейку приходилось выстругивать самому, угольник проверять теоремой Пифагора, которую никто, кроме меня, не знал. Безграмотность и отсутствие технического мышления приводили к ошибкам, ошибки — к переделкам, а переделки сжирали драгоценное время.

Но вернемся к моим баранам… точнее, к селитре.

Хоть производство «адской соли» сейчас и стояло у меня на первом месте по важности, но мое непосредственное участие там пока не требовалось. Стройка шла полным ходом, и контролировать этот процесс я поручил дьяку Майко и Ратмиру.

Место под будущий «завод» я выбрал в нескольких километрах от Курмыша, в глухом лесу. Дорога туда вела едва заметная, петляющая меж вековых елей. На это место я наткнулся, когда ходил на охоту. Там стояла давно заброшенная, вымершая деревушка, от которой остались лишь гнилые венцы да крапива в человеческий рост.

Выбор пал на это место не случайно. Оно было идеально скрыто от посторонних глаз, со всех сторон окружено топкими болотами, через которые чужак без проводника не проберется. А единственную гать, ведущую туда, в скором времени будут охранять мои дружинники.

Стройку мы затеяли масштабную. Учитывая, что пороху мне надо много, — и для пушек, и для гранат, — я собирался возводить не один амбар, а сразу десяток. И кто знает, может, потом я ещё увеличу их число.

Тут, конечно, я шел наперекор всем правилам плотницкого искусства.

Обычно лес заготавливали зимой. Зимний лес суше, в нем меньше соков, меньше паразитов, и срубленные бревна гнили медленнее, стояли веками. Но у меня не было времени ждать зимы. Мне нужны были стены СЕЙЧАС. И я рассудил так… это не жилые хоромы, не терема для князей. Это технические постройки, амбары для гниения навоза. Влажность внутри и так будет высокая. Так какая разница, сгниет сруб через пятьдесят лет или через двадцать? Мне нужно, чтобы он простоял лет пять-десять, а там, глядишь, мы уже каменные цеха построим.

Поэтому лес рубили прямо сейчас, по живому, сочащемуся смолой и соком.

Старые селитряные ямы Майко и Меньшикова я пока приказал не трогать. Пусть зреют. Но когда будут построены утепленные амбары с печами, всё их содержимое переедет под крышу.

Отдельной головной болью стал сбор сырья.

Навоз, зола, отходы, перегной — всё это нужно было свозить сюда тоннами. Были собраны специальные команды из крестьян. Работа, мягко говоря, «с запашком» и не самая уважаемая, но я решил вопрос просто — деньгами. Я платил за телегу дерьма от двух копеек и выше, в зависимости от качества «товара». Цену определял Майко, который теперь стал настоящим знатоком в «сортах» навоза, а ко мне раз в неделю приходили старосты за расчетом.

Майко, кстати, расстарался. Провел, как бы сейчас сказали, «разъяснительную работу» среди населения. Объяснил, что это не просто сбор нечистот, а дело государевой важности. Хотя, что уж говорить, звонкая монета убеждала лучше любых речей. Теперь каждая куча в Курмыше была на учёте.

К слову, я отдал Майко и Фролу Меньшикову свои записи, подробные чертежи (насколько я мог их изобразить) и схемы печей-боровов. По этим бумагам они и должны были строить.

Я очень надеялся, что они разберутся, и каждый второй день я приезжал к ним, проверять что сделано. Очень надеялся, что, когда они закончат с первым амбаром, набьют шишек, поймут, что к чему, со вторым и последующими будет уже проще.

За думами «о ямах с запашком», я добрался до своего промышленного центра, спешился, передав поводья Бурана подбежавшему мальчишке, на минуту замер, прислушиваясь к гулу воды.

Здесь, у реки, жизнь била ключом в прямом и переносном смысле. И здесь я собирался воплощать в жизнь новый проект.