Рассвет русского царства. Книга 7

Глава 9

— Юрий Васильевич, — голос Марии Борисовны звучал на удивление ровно, — ты видишь, к чему привела гордыня твоих братьев. — Она сделала паузу. — Я хочу верить, что ты мудрее. Надеюсь, ты не станешь, как Андрей и Борис, поднимать бунт, прикрываясь замшелыми традициями, и проливать русскую кровь.

Князь Юрий медленно поднял глаза на невестку. Он был ненамного, но старше своих братьев и понимал, что жизнь штука куда более сложная и грязная, чем кажется, и что его братья совершили роковую ошибку, поставив на карту всё и проиграв.

— Ты преклонишь колено? — спросила она. — Поцелуешь ли ты крест сейчас, перед лицом Господа и своей матери? Признаешь ли меня единственным регентом до совершеннолетия моего сына, Ивана Ивановича, признав его Великим князем Московским?

Юрий Васильевич тяжело вздохнул и медленно поднялся из-за стола. Оправил кафтан и, глядя прямо в глаза Марии Борисовне, опустился на одно колено.

— Я признаю Ивана Ивановича Великим князем Московским, — произнёс он. — И признаю твою власть как регента, Мария Борисовна. Крест целовать готов.

Юрий поднялся, но не сел обратно. Он посмотрел на связанных братьев, потом на невестку. В его голосе прозвучала слабая надежда:

— Ты простишь моих братьев? Они оступились, но они всё же наша кровь.

Мария Борисовна медленно покачала головой.

— Нет, — отрезала она. — Прощения не будет. Они будут казнены сегодня же.

— Чт-о-о? Каз-не-ны? — Мария Ярославна рванулась вперёд к невестке.

Тогда я сделал шаг, оказываясь чуть впереди Марии Борисовны, закрывая её собой. Моя грудь стала преградой на пути старой княгини. Она остановилась в полушаге, наткнувшись на мой тяжёлый взгляд, и задохнулась от возмущения.

— Но… но… но-о! — заикалась она, брызгая слюной от ярости и страха. — Ты не можешь этого сделать! Ты не посмеешь! Они же Рюриковичи! Они родные дядьки Ивана! Это грех смертный!

Мария Борисовна аккуратно отодвинула меня рукой, выходя вперёд. Она смотрела на свекровь без жалости.

— Вот ты мне сейчас говоришь — дядьки, — произнесла она. — Ты взываешь к родству. Но где было это родство, когда они подняли руку на меня? Где была их любовь к племяннику, когда они вели войско на Москву? — Она шагнула к свекрови, заставляя ту попятиться. — Или ты думаешь, они желали посадить на престол моего сына? — в её голосе зазвучала злая ирония. — Старый обычай вернуть? Лествичное право? А про своих детей они бы забыли, так что ли? Думаешь, сев на трон, они бы оставили в живых законного наследника?

Мария Ярославна осеклась. Рот её открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.

— Они хотели отправить меня в монастырь! — продолжала бить словами Мария Борисовна. — Прямым текстом мне это в лицо бросили! А сына моего, на «воспитание» взять. Я… я предлагала им! — зачем-то попыталась оправдаться княгиня. — Я писала тебе! Я предлагала собрание Боярской думы! Чтобы миром всё решить!

При упоминании Думы княгиня-матушка словно обрела почву под ногами.

— Так пусть и будет Боярская дума! — взвизгнула она. — На которой решится судьба моих сыновей! Пусть бояре судят, а не ты, девка! Ты! Ты захватила трон и…

— Я не захватывала трон! — резко перебила её Мария Борисовна. — Я исполняю волю твоего сына, Ивана Васильевича! И митрополит Филипп, глава церкви нашей, подтвердил это! Я писала тебе об этом в письмах, но ты, видимо, читала лишь то, что хотела видеть!

— Нет! — вздыбилась Мария Ярославна, тряся головой так, что сбился плат. — Я не верю! Я требую! Я требую, чтобы была проведена Боярская дума! Ты не имеешь права решать жизнь и смерть князей крови в одиночку!

Мария Борисовна посмотрела на неё с такой усталой брезгливостью.

— Ты можешь требовать что угодно, — усмехнулась Великая княгиня, и улыбка эта была страшнее любой угрозы. — Но я уже приняла решение.

Когда я вышел из шатра вслед за Марией Борисовной, лагерь гудел. Нет, не так. Он выл, рыгал и шатался. Хотя кто-то и старался придать себе нормальный вид.

Я огляделся и взглядом нашёл Богдана. Махнул ему рукой, и он тут же подошёл, расталкивая плечами зазевавшихся дружинников.

— Богдан, — тихо сказал я, когда он приблизился. — Найди Ярослава Бледного и веди его сюда.

Богдан нахмурился, оглядывая кишащее людское море.

— В таком-то бардаке? — пробасил он. — Да он, поди, лыка не вяжет где-нибудь под телегой. Или с девками загулял, если нашел кого.

— Мне плевать, — отрезал я. — Хоть пьяного, хоть спящего, хоть на карачках ползущего. Найди и притащи сюда. Он мне нужен здесь.

— Понял, — коротко кивнул десятник. — Будет исполнено, Дмитрий Григорьевич.

Он развернулся и, взяв с собой нескольких моих дружинников, двинулся сквозь пьяную толпу.

Я проводил его взглядом и снова посмотрел на Марию Борисовну. Она стояла чуть поодаль, нервно теребя край рукава. Было видно, что она пытается привести мысли в порядок после той «схватки» со свекровью.

Углицкого и Волоцкого, связанных, уже выволокли наружу и поставили на колени перед входом в шатер. Вид поверженных князей, грязных, униженных, мгновенно привлек внимание. Пьяные выкрики стали тише, головы поворачивались в нашу сторону. Народ, падкий на зрелища, начал стягиваться к шатру, предчувствуя, что самое интересное только начинается.

И тут мой взгляд зацепился за что-то неправильное.

Справа от шатра, стоял островок пугающего порядка.

Плотный строй всадников и пеших воинов. Человек сто, может, сто пятьдесят. Они не пили, не орали песни, не жарили мясо на кострах. Они стояли молча, держали строй, и их оружие было наготове, а не валялось в грязи.

Я присмотрелся к знаменам, развевающимся на ветру рядом с ними. Цвета мне были знакомы. Это были люди Юрия Васильевича.

Холодок пробежал по спине.

— Семён, — не оборачиваясь, позвал я.

— Тута я, — тенью возник он за моим плечом.

— Видишь их? — я кивнул в сторону дмитровцев.

— Вижу, Дмитрий, — проследил за моим взглядом Семен. — И мне это не нравится. Слишком они… трезвые. И стоят так, будто команды ждут.

— Я тоже так думаю, — процедил я. — Это может стать большой проблемой.

Если вдруг Юрий Васильевич решит переиграть ситуацию… Если его мать сейчас, внутри, убедит его, что клятва, данная под давлением, ничего не стоит… Этим ста пятидесяти воинам хватит пяти минут, чтобы раскидать нашу редкую охрану и вырезать нас всех, пока остальное войско будет пытаться сфокусировать пьяный взгляд.

Я решительным шагом направился к Марии Борисовне.

— Мария Борисовна, — сказал я, подойдя вплотную и стараясь говорить так, чтобы нас не слышали лишние уши. — Нам надо что-то делать.

Она вздрогнула и повернулась ко мне.

— О чем ты?

Я незаметно указал глазами на отряд дмитровцев.

— Посмотри туда. Видишь людей князя Юрия? Если сейчас Дмитров отдаст приказ напасть… у нас могут быть очень серьезные проблемы. Нас просто сомнут.

Великая княгиня проследила за моим взглядом. Её брови недоуменно поползли вверх.

— Но здесь же моя армия! — воскликнула она, обводя рукой пьяный лагерь. — Вокруг тысячи моих воинов! Он не посмеет так поступить. Это самоубийство!

Я едва сдержал желание сплюнуть.

— «Вот же святая наивность!» — подумал я.

— Твоя армия, княгиня, сейчас в таком состоянии, что родную мать от татарина не отличит, — жестко сказал я. — Пока они протрезвеют и схватятся за мечи, мы уже будем остывать. Я не знаю, что он посмеет, а что нет, но в адекватности конкретно твоих родичей я уже начинаю сомневаться.

Мария Борисовна прищурилась. В её глазах мелькнула вспышка гнева, не привыкла она, чтобы с ней так разговаривали.

— Ты много себе позволяешь, Строганов… — прошипела она,и тут же осеклась, снова взглянув на молчаливый строй дмитровцев. — Но здесь я вынуждена с тобой согласиться, — уже другим тоном добавила она. — Что ты предлагаешь?

Я ненадолго задумался, оценивая обстановку. Пока ничего не произошло, да и вроде Юрий хотел решить всё миром. Сейчас правильнее всего не допустить ситуации, при которой Юрий почувствует, что сможет победить.

— Надо собрать войско, — сказал я, и план окончательно сформировался в голове. — И покончить с тем, ради чего мы сюда приехали. Прямо сейчас.

— Действуй, — кивнула она. — У тебя есть мое слово.

Получив добро, я не стал терять ни секунды. Подбежал к Бурану, взлетел в седло, чтобы быть выше толпы, и направил коня в центр площадки перед шатром.

— Слушайте меня! — заорал я, набрав в грудь побольше воздуха. — Воины! Герои! Сюда! Подходите сюда! — я махал рукой, подзывая людей. — Великая княгиня Мария Борисовна желает вознаградить всех воинов, участвовавших в этом сражении!

Слово «вознаградить» подействовало магически. Те, кто лежал, начали вставать. Те, кто стоял, потянулись ближе.

Я указал рукой на вереницу телег, которые мы пригнали с собой.

— Смотрите! — кричал я. — Великая княгиня щедра! Вот они, дары за вашу кровь и доблесть!

На телегах громоздились пузатые бочки с вином и пивом. К задкам были привязаны обреченно мычащие и блеющие бычки и овцы.

— Прямо здесь! — продолжал я, видя, как загораются алчностью глаза солдат. — Забьем скот! Откроем бочки! Каждый получит свое!

Народ начал стягиваться со всех сторон. Пьяные, шатающиеся… кто-то спотыкался, кто-то блевал прямо себе под ноги, но все шли на мой голос и обещание халявы.

Кольцо вокруг шатра сжималось. Сотни, тысячи тел.

Я краем глаза следил за дмитровцами. Они занервничали. Их строй оказался отрезан от шатра живой стеной. Если князь Юрий сейчас и отдаст приказ атаковать, им придется рубить своих же, продираясь через эту толпу. Но момент уже был упущен.

— Но прежде! — я резко повысил голос, меняя интонацию с праздничной на гневную. — Прежде чем начнется пир… Справедливость должна свершиться!!!

Толпа немного притихла. Я указал на коленопреклоненных князей.

— Изменников и бунтовщиков, возглавлявших вражье войско, предать смерти! За каждого убитого русского воина! Голову с плеч!

Одобрительный гул прокатился по толпе.

В этот момент полог шатра откинулся.

На свет божий, щурясь от яркого солнца и рева толпы, вышли главные действующие лица.

Первой шла Мария Ярославна, следом вышел Юрий Дмитров. Увидев море людей, окружающее шатер, и поняв, что его гвардия оттеснена, он лишь коротко глянул на меня и поджал губы. Он все понял.

Вслед за ними появились мой тесть, князь Бледный, и боярин Пронский.

Мой тесть сразу же направился в мою сторону. Выражение его лица не сулило ничего хорошего. Он шёл размашисто, словно всё ещё надеялся, что его статус заставит меня отступить.

Но всё же я спрыгнул с коня, чтобы говорить с тестем на равных, а не сверху, находясь на коне.

— Ты понимаешь, что ты творишь, Дмитрий? — прошипел он, подойдя почти вплотную. — Ты идешь против крови! Против устоев!

Я смотрел на него и не узнавал того мудрого политика, которого уважал.

— Я-то прекрасно понимаю, что я делаю, Андрей Фёдорович, — холодно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — А вот ты понимаешь, что делаешь? — Он запнулся, набирая воздух для ответа, но я не дал ему сказать. — Я не для того тебе помогал, — процедил я, понизив голос, чтобы нас не слышали лишние уши, — не для того возвращал тебе Нижний Новгород и вытаскивал твой род из опалы, чтобы сегодня ты пил с врагом! С тем самым врагом, который виновен в гибели тысяч людей! В том числе и твоих дружинников!

— Они Рюриковичи! — возмутился Бледный. — Это священная кровь! Не нам их судить!

— Да мне плевать! — не сдержавшись рявкнул я. Однако тут же взял себя в руки и продолжил тише, но жестче: — Плевать мне, что они Рюриковичи. Оглянись вокруг, князь! Разве у Рюриковичей другая кровь? Она не красная? Она не течёт, когда её пускают? И вообще, с чего вдруг ты решил, что тем, кто пошёл от Рюрика, всё дозволено? Предательство, убийство, бунт — всё спишется из-за фамилии⁈

Бледный отшатнулся, словно я ударил его по лицу. Его глаза сузились.

— Вот как ты заговорил… — он сплюнул на землю, прямо мне под сапоги. — Безродный… Я всегда был за правду! За честь!

— За правду? — я шагнул к нему вплотную, нарушая его личное пространство. — Ты поклялся Марии Борисовне в верности. На кресте поклялся! В час нужды я вступился за тебя! Я сделал тебя советником при регенте, когда ты облажался и проморгал переход части войска к врагам. — Я посмотрел на него, и в голове появилась мысль, что, возможно, он сделал это специально. Но я выбросил её из головы, потому что это не укладывалось в моей голове.

— Ты сделал… советником⁈ — тем временем взвился Бледный, его лицо пошло багровыми пятнами. — Я князь! Я сам всего добился!

— Я СДЕЛАЛ! — прорычал я ему в лицо, не отступая ни на шаг. — И не смей этого отрицать! Без меня ты бы сейчас сидел в своей глуши, ожидая опалы! А теперь ты говоришь мне, что я должен поступиться своей честью? Ради чего? Ради твоих заигрываний с мятежниками?

Бледный замер. В его глазах мелькнуло что-то безумное. Он понял, что словами меня не пробить, что я не отступлю и не дам ему спасти Углицкого с Волоцким. И тогда он решился на отчаянный шаг.

— Ну, тогда у меня нет другого выбора! — выкрикнул он.

Он резко развернулся и бросился к ближайшей коновязи, и с неожиданной для его возраста прытью взлетел в седло.

Бледный рванул поводья, заставляя жеребца встать на дыбы, и развернул его к толпе пьяных дружинников, которые с интересом наблюдали за нашей перепалкой.

— Слушайте, воины Руси! — заорал он, пытаясь перекричать гул толпы. — Разве было такое, чтобы баба на троне сидела и…

Договорить он не успел.

Я не стал медлить ни секунды. Это была неприкрытая измена.

В два прыжка я оказался рядом с гарцующим конем. Моя сабля с сухим шелестом покинула ножны.

— Н-на!

Резкий взмах и сталь сверкнула на солнце. Я ударил не по человеку и не по коню. Я ударил по подпруге.

Лезвие дамасской стали, острое как бритва, с хрустом рассекло кожу.Седло, потеряв опору, резко съехало набок вместе с всадником.

Князь Бледный не удержался. Он с воплем полетел вниз, беспомощно взмахнув руками. Тяжелый удар о утоптанную землю выбил из него дух. Он покатился по грязи, теряя шапку и достоинство.

Я тут же оказался рядом с упавшим тестем. Не давая ему опомниться, я наступил сапогом ему на грудь, вжимая в землю, и приставил острие клинка к его горлу. Холодная сталь коснулась кожи, и Бледный замер, выпучив глаза.

— Ты мне не оставил выбора, — тяжело дыша, произнес я.

Народ вокруг ахнул и отшатнулся. И тишина повисла над полем.

Бледный, весь грязный, с разбитым при падении лицом, по которому текла струйка крови, посмотрел на меня снизу-вверх. В его взгляде больше не было высокомерия, только… ненависть.

— Это ещё не конец… — прохрипел он.

— Дмитрий!

Крик был полон боли и недоумения. Я скосил глаза, не убирая сабли от горла князя.

Из толпы выбежал Ярослав. Он застыл в нескольких шагах от нас, глядя на картину, которая, должно быть, казалась ему кошмаром. Его отец лежал в грязи под моим сапогом, а я был готов его убить.

Лицо Ярослава исказилось. Рука сама потянулась к поясу, к рукояти сабли.

— Отпусти его! — крикнул он, делая шаг в мою сторону.

— Не лезь, княжич! — путь ему преградил Семён. Мой десятник возник перед Ярославом словно из-под земли. Он не выхватил оружия, но его тяжелая ладонь легла на руку Ярослава, сжимая запястье и не давая вытащить клинок.

Ярослав дернулся, пытаясь освободиться, но Семён держал крепко.

— Пусти! — прорычал Ярослав, глядя на Семёна бешеными глазами.

— Не лезь, княжич, — спокойно, но с нажимом повторил Семён. — И доверься Строганову. Он знает, что делает. Не губи себя и отца.

В этот момент толпа расступилась, пропуская Марию Борисовну. Великая княгиня шла быстро, её лицо было белым от напряжения.

— Что это всё значит⁈ — её голос хлестнул, как кнут.

Она перевела взгляд мне под ноги, на распластанного князя Андрея.

Я медленно убрал саблю от горла тестя, но ногу с его груди не снял. Посмотрел на Марию Борисовну.

— Он… — я сделал паузу, глядя в глаза Бледному, который сжался в ожидании приговора.

— «Старый мудак!» — подумал я и, тяжело вздохнув, открыл рот, чтобы попытаться оправдать его. Мария Борисовна не могла не слышать его первых слов про бабу и трон.

— Он что, пытался поднять мятеж? — закончила за меня вопрос Мария Борисовна.

— Надо кончать с Углицким и Волоцким, — сказал я, полностью проигнорировав её вопрос и меняя тему. — Семён! Ярослав!

Я повернул голову к ним.

— Заберите его! — кивнул я на лежащего тестя. — Вяжите и везите на подворье Шуйских! И пьяного Алексея Шуйского тоже заберите с собой!

Семён нахмурился.

— Дмитрий… — начал было он, не желая оставлять меня в этот момент без охраны.

— Мне больше некому это доверить! — спокойно сказал я, стараясь не допустить возражений. — Выполняй!

Ярослав посмотрел на меня. В его взгляде медленно гасло бешенство, сменяясь пониманием.

Тем временем Семён кивнул и отпустил руку Ярослава. Вместе с ним рывком поднял князя Бледного с земли.

Я проводил их взглядом, убедившись, что они ушли, и вновь повернулся к Марии Борисовне. Убрал саблю в ножны и отвесил глубокий поклон.

— Я приму любое наказание, Великая княгиня, — тихо произнес я. — Но прошу, не гневись за действия моего тестя. Старость и вино… дурные советчики.

Сказать, что Мария Борисовна была недовольна, ничего не сказать. Её губы сжались в тонкую линию, ноздри раздувались. Она понимала, что я выгородил Бледного, лишив её права на немедленную расправу. Но сейчас, перед лицом тысячного войска, я был её единственной опорой. Тем, кто не отвернулся от неё и на кого можно было положиться. И я этим воспользовался, спасая тестя.

Она коротко кивнула.

— С этим мы разберемся позже, Строганов, — холодно бросила она. — А сейчас… сделай то, что должно.

Нам не нужно было устраивать какого-то представления, как иногда это делали в центре Москвы. Напротив, надо было всё сделать быстро, пока ещё кто-нибудь не опомнился.

В центр круга вывели Андрея Углицкого и Бориса Волоцкого. Их поставили на колени. И тогда Мария Борисовна вышла вперед. Она залезла на моего Бурана, чтобы её было хорошо видно.

— Воины! — её звонкий голос разнесся над полем. — Сегодня свершится суд Божий! Измена будет наказана! Те, кто хотел ввергнуть Русь в пучину братоубийственной войны, кто желал смерти законному Великому князю, ответят за свои деяния!

Она обвела взглядом толпу.

— Я, Великая княгиня Мария Борисовна, регент при молодом Великом князе Иване Ивановиче, объявляю свою волю!

Толпа затаила дыхание.

— Князья Андрей Васильевич Углицкий и Борис Васильевич Волоцкий за мятеж, за пролитую кровь, за измену приговорены… к смертной казни через отсечение головы!

По толпе пронесся вздох.

— А также! — продолжила она, заглушая ропот. — За грехи отцов ответят их дети! Род их лишается всех вотчин и уделов! Земли Углича и Волока Ламского отныне переходят под руку Великого князя Московского Ивана Ивановича!

На этих словах я увидел, как стоявшая у входа в шатер Мария Ярославна покачнулась. Её лицо стало белее мела. Глаза закатились, и она без звука начала оседать на землю.

Юрий Васильевич, стоявший рядом, успел подхватить мать. Он держал её обмякшее тело, но его взгляд был прикован к Марии Борисовне. Он перевел тяжелый, полный ненависти взгляд на Великую княгиню. Потом посмотрел на своих воинов. Потом он перевел взгляд на меня, потом на окружавшее их море людей. Увидел моих арбалетчиков, которые незаметно заняли позиции.

Он словно прикидывал шансы… и весы качнулись не в его пользу.

Князь Юрий скрипнул зубами, но остался на месте, молча держа мать и глядя, как приговор приводят в исполнение. Он понимал, что ему не победить.

Палач подошел к Углицкому. В его руках был тяжелый топор.

Углицкий поднял голову. Он хотел что-то сказать, может быть, проклясть нас или помолиться, но слов не нашлось. Только животный ужас в глазах.

Свистнул топор, и голова князя Андрея Углицкого скатилась в грязь. Тело дернулось и рухнуло рядом.

Борис Волоцкий завыл. Он попытался отползти, но его держали крепко. Палач шагнул к нему. Второй удар был таким же быстрым и милосердным.

Все было кончено. Те, кто ещё час назад считали себя если не победителями, то хозяевами положения, способными диктовать условия, теперь лежали обезглавленными кусками мяса.

В этот момент Мария Ярославна пришла в себя в руках сына. Она открыла глаза, увидела тела своих сыновей…

И над Девичьим полем раздался крик.

— НЕ-Е-Е-Е-Е-Т!!!