Рассвет русского царства. Книга 7

Глава 13

По большому счёту говорить больше было не о чём, и я поднялся из-за стола.

Мне нужно было уладить дела, и я понимал, что чем быстрее я это сделаю, тем лучше.

Но перед этим я обратился к тестю.

— Андрей Фёдорович, — произнёс я, привлекая его внимание. — Надеюсь, мне не нужно напоминать слова Великой княгини? — спросил я. — Она приказала тебе вернуться в свою вотчину. И сделать это нужно не мешкая.

Бледный скривился, но спорить не стал.

— Помню я, — ответил он. — Не старый ещё, память не отшибло. Соберусь… сегодня же начну сборы.

— Вот и славно, — кивнул я. — Не гневи её лишний раз. Тебе сейчас лучше держаться от Москвы подальше, пока все не уляжется. А там, глядишь, и гнев её на милость сменится.

Оставив тестя переваривать своё незавидное положение, я вышел из трапезной.

Переодевшись, я вышел на крыльцо, где, прислонившись к резному столбу, стоял Алексей Шуйский. Он уже тоже успел привести себя в порядок, сменил домашний кафтан на выходной, и теперь задумчиво теребил бороду, глядя на суету во дворе. Конюхи как раз выводили лошадей, готовя выезд.

— Тоже в Кремль? — спросил он, заметив меня.

— Туда, — кивнул я. — А ты чего так рано собрался? Вроде бы Мария Борисовна только женщин звала.

Алексей усмехнулся, но улыбка вышла какой-то невесёлой.

— У меня теперь, знаешь ли, должность такая, что в Кремле я должен дневать и ночевать. — Он вздохнул. — Надо с новым главой дьячьего приказа встретиться. С тем, кто место Василия Китая занял.

Я понимающе кивнул. Смерть дьяка Китая, убитого Глебом Ряполовским, обезглавила всё делопроизводство. А ведь именно через дьяков шли все приказы, все грамоты, все деньги княжества.

— Понимаю, — сказал я. — Бумаги, печати, казна… Без этого сейчас никуда.

Алексей посмотрел на меня с любопытством.

— А у тебя там какая нужда⁇

— Мне к митрополиту Филиппу надо. Поговорить.

Алексей, который был в курсе моих семейных перипетий (ещё бы, после такого-то завтрака), задумчиво посмотрел на меня.

— Я так понимаю, речь пойдёт о твоей дочери? — прямо спросил он.

— Да, — твердо ответил я. — Нужно всё оформить, как положено. Чтобы по закону, и перед Богом, и перед людьми. Не дело это, когда ребёнок в подвешенном состоянии.

Алексей помолчал, потом хлопнул меня по плечу.

— Ох, не завидую я тебе. Мало того, что епитимью наложит, так ещё и раскошелиться придётся.

В этот момент двери терема распахнулись, и на крыльцо выплыли дамы.

Анна Тимофеевна и Алёна были уже одеты для выезда. На Шуйской был богатый тёмно-синий летник, расшитый серебром, а голову покрывал строгий плат. Алёна же выбрала наряд посветлее.

Увидев нас с Алексеем, мирно беседующих у перил, они переглянулись.

— О, как… — протянула Анна Тимофеевна, пряча улыбку в уголках губ. — У нас, оказывается, даже будет сопровождение.

— А как же, матушка, — отозвался Алексей, подставляя ей локоть. — Негоже таким красавицам без охраны по Москве ездить.

Анна Тимофеевна благосклонно приняла помощь сына. Я же шагнул к Алёне.

Она всем своим видом демонстрировала обиду, тем не менее руку мою приняла.

Мы спустились во двор, где уже стоял запряжённый возок. Не телега, а именно возок: крытый, обитый изнутри сукном, чтобы не трясло и пыль не летела.

Я помог Анне Тимофеевне забраться внутрь, затем подал руку жене. Алёна, опираясь на мою ладонь, легко впорхнула в нутро возка. На секунду её пальцы сжали мою руку чуть крепче, чем требовалось, но она тут же отдернула ладонь, словно обожглась.

Алексей уже взгромоздился на своего коня. Я вскочил на Бурана.

Из окна терема за нами наблюдал Андрей Фёдорович. Он не вышел провожать. Видимо, начал сборы, как и обещал. Что-то мне подсказывало, что мы успеем вернуться обратно попрощаться с ним, прежде чем он окончательно погрузит своё имущество и тронется в путь на Нижний.

Что же касалось Ярослава, то он во двор не вышел. Насколько я понял из нашего короткого разговора после завтрака, он решил остаться в Москве. Ехать с отцом он не хотел, и отпросился у отца дождаться нас и вернуться вместе с моей дружиной.

— Трогай! — скомандовал Алексей возничему.

Возок скрипнул и покатился к воротам. Мы с Алексеем и десятком дружинников пристроились по бокам.

Несколько раз по пути я ловил на себе взгляды Алёны. Но стоило мне повернуться к ней, как она тут же отводила взор, делая вид, что ей безумно интересна какая-то покосившаяся изба на обочине или проходящий мимо мужик с коромыслом.

Я хмурился, пытаясь разгадать, что крылось в этих взглядах.

Словно она ждала от меня чего-то, какого-то слова или действия, а я, как последний дурак, не мог понять, чего именно. Может, ей казалось, что я слишком легко отделался? Или она думала о том, как теперь изменится её жизнь с появлением Анфисы?

Или это было что-то другое?

Но одно я знал точно. Разговор нам ещё предстоит, и не один. И что просто так эта история уж точно не забудется.

Мы въехали на площадь, и стук копыт о мостовую эхом отразился от каменных стен храмов. Я привык видеть Великую княгиню в тронном зале или в закрытых покоях, но сегодня Мария Борисовна удивила нас всех. Она была здесь, на улице, словно простая боярыня, решившая подышать воздухом.

Завидев нашу процессию, Мария Борисовна остановилась и развернулась к нам всем корпусом.

Подъехав ближе, мы с Шуйским одновременно соскочили с седел, бросив поводья подбежавшим конюхам, и низко поклонились.

— Великая княгиня-матушка, — первым подал голос Алексей, стараясь говорить бодро. — Рад видеть тебя в добром здравии и в столь светлый час.

Мария Борисовна смерила его изучающим взглядом. В её глазах плясали смешинки, но губы были сжаты строго.

— И я рада видеть тебя, Алексей, — произнесла она, и в голосе её скользнула едва заметная ирония. — Как твоя голова светлая? Не гудит, колокольным звоном не отдается? А ножки? Стоят твердо, не подкашиваются более, как давеча на поле?

Алексей залился краской по самые уши. Он покаянно склонил голову, прижимая руку к сердцу.

— Благодарю за заботу, княгиня-матушка, — пробормотал он. — Со мной всё хорошо. И прошу простить за тот… случай. Хмель попутал, будь он неладен. Я постараюсь, чтобы впредь такого срама не было.

Мария Борисовна слегка наклонила голову, и улыбка её стала чуть холоднее.

— Не надо «стараться», Алексей, — отрезала она. — Надо делать. Ты теперь глава Думы, на тебя люди смотрят.

Затем её взгляд переместился на меня. И в нём сразу поубавилось строгости.

— Строганов, — кивнула она мне. — А тебя какая нужда в Кремль привела?

— Великая княгиня, — ответил я, — Мне надобно с митрополитом Филиппом переговорить. По личному делу.

Её брови удивленно взлетели вверх.

— По личному? С Филиппом?

Мария Борисовна явно хотела расспросить подробнее, было видно, что её женское любопытство требовало деталей. Но она вовремя одернула себя.

Она перевела взгляд на возок, из которого как раз выбирались Анна Тимофеевна и моя жена.

— Что ж, — протянула Мария Борисовна загадочно. — Что-то мне подсказывает, что твоя супруга, Алёна Андреевна, мне об этом куда красочнее расскажет.

Она махнула рукой, отпуская нас.

— Ступай к владыке, Дмитрий. А ты, Алексей, иди к дьякам.

Я поклонился ещё раз и, бросив быстрый взгляд на Алёну, которая уже подходила к княгине, направился в сторону Успенского собора. Алексей же, понурив голову, поплелся в сторону приказных палат.

Я не слышал их разговора, но уходя чувствовал спиной, как взгляды трёх женщин скрестились на моей фигуре.

POV

Мария Борисовна смотрела вслед уходящему Строганову, пока тот не скрылся из виду. Только после этого она обернулась к гостьям.

— Встаньте, — мягко сказала Мария Борисовна, жестом приглашая их выпрямиться.

Её взгляд невольно скользнул по фигуре Алёны Бледной… теперь уже Строгановой. Молодая, как наливное яблочко. Зеленый летник, хорошо подчеркивал её тонкую талию и высокую грудь.

В груди Марии шевельнулось неприятное чувство, название которому… зависть.

Она сама была ещё молода, но четыре беременности, сделали своё дело. Она почувствовала себя увядающей рядом с этой весенней свежестью. Алёна ещё не знала, что такое бессонные ночи над колыбелью больного ребенка, не знала, как ноют кости к дождю после родов, не знала горечи предательства, не пила ядов под видом лекарств… много чего «не».

«И Алёне муж достался… — мелькнула горькая мысль, — не чета некоторым. За что всё самое лучшее досталось этой девчонке просто так?»

Мария тряхнула головой, отгоняя дурные мысли. Она была Великой княгиней, а не базарной торговкой, чтобы завидовать чужому счастью.

— Как насчёт того, чтобы общаться без чинов? — вдруг предложила она, и сама удивилась своему порыву. Ей отчаянно хотелось простого человеческого разговора, без поклонов и лести.

Анна Тимофеевна и Алёна растерянно переглянулись.

— Мы только «за», матушка, — осторожно начала Анна, — тем более, мы раньше так с тобой и общались… до всего этого.

— Аня, я не про тебя, — мягко улыбнулась Мария. — Я больше для княжны Бледной спрашиваю.

Алёна зарделась и снова поклонилась, но уже не так официально.

— С радостью приму твоё предложение… Мария Борисовна.

— Тогда обращайся ко мне просто Мария, — кивнула Великая княгиня.

— А ты ко мне… Алёна.

— Ну, вот и славно, — Мария Борисовна почувствовала облегчение. — Как насчёт того, чтобы прогуляться? Погода дивная сегодня, грех в палатах сидеть.

— С превеликим удовольствием, — в один голос ответили женщины.

Они неспешно направились в сторону небольшого садика, скрытого за стенами теремов. Там, в тени, стояла уютная резная беседка. Мария Борисовна сделала едва заметный жест рукой, и к ней тут же подскочил расторопный слуга.

— Принеси нам сбитня, горячего, на меду, — велела она. — И сладостей каких-нибудь. Пряников печатных, пастилы, орехов в сахаре. Живо!

Слуга поклонился так низко, что чуть носом землю не вспахал, и умчался выполнять приказ.

Когда женщины расселись в беседке на мягких лавках, устланных коврами, Мария Борисовна снова посмотрела на Алёну.

— Рассказывайте, — начала Мария, беря инициативу в свои руки. — Зачем Алексей и Дмитрий в Кремль приехали?

Анна Тимофеевна тяжело вздохнула, поправляя платок.

— Ох, Маша… Алексей, понятное дело, к дьякам пошёл. Ему сейчас нужно опись составлять того, что с Девичьего поля привезли. Трофеи, имущество конфискованное…

Мария Борисовна прищурилась.

— Трофеи говоришь? — с холодком переспросила она. — Много ли там тех трофеев осталось? Учитывая, что твой сын, Аня, всё проспал и, уж прости за прямоту, пропил. Если бы не Строганов, так растащили бы всё. К слову, потом напомните, что я хотела у Дмитрия Григорьевича узнать, что он решил по поводу пленных.

Анна Тимофеевна опустила глаза. Ей было стыдно за сына, и крыть было нечем.

— Знаю, Маша, знаю… — тихо ответила она. — Он кается. Сам себя поедом ест. Виноват он, кругом виноват. Но он старается, правда старается.

Мария Борисовна не стала добивать подругу. Она видела, что Анне и так несладко приходится.

— Ладно, — смягчилась она. — С Алексеем мы потом поговорим. Ты мне лучше вот что скажи…

Она повернулась к Алёне и в её взгляде снова промелькнул тот самый интерес, смешанный с затаенной завистью.

— А Строганов? Мы вчера с ним разговаривали и, казалось, все вопросы решили. Чего он вдруг к митрополиту помчался?

Алёна и Анна Тимофеевна многозначительно переглянулись. В воздухе повисло напряжение.

— Ну? — поторопила Мария Борисовна. — Не томите. Что случилось?

Анна Тимофеевна качнула головой и посмотрела на племянницу.

— Смотри сама, Алёна, — сказала она. — Это твой секрет, твоя ноша. О которой, впрочем, скоро вся Москва знать будет. Если хочешь, рассказывай… не хочешь, молчи.

Мария Борисовна подалась вперёд. Любопытство жгло её изнутри.

— У моего мужа… — начала Алёна. — У Дмитрия есть внебрачная дочь, — выпалила Алёна.

Мария Борисовна замерла, не донеся поднесённую было руку к лицу.

— ДООООЧЬ? — воскликнула Мария Борисовна. Она смотрела на женщин, и в её глазах читалась смесь недоумения и какого-то нервного веселья. Словно ей рассказали анекдот, смысл которого доходит не сразу. — Кха-ха… — закашлялась она, прикрыв рот ладонью, и посмотрела на Анну Тимофеевну, словно ища подтверждения, что ослышалась.

— Это что, шутка такая? Строганов? Но как? — всё ещё не веря услышанному спросила Мария Борисовна.

— Это правда, — тяжело вздохнув, ответила Алёна. — Вчера он мне сам об этом сообщил.

— Значит, правда… — прошептала Мария Борисовна.

У неё в голове никак не вязался образ Строганова, с образом гуляки, плодящего бастардов. Но, взглянув на лица своих собеседниц, она видела, что те не лгут. Да и тем более какой в этом смысл…

— Его дочь живёт у нас, — тихо добавила Анна Тимофеевна. — На втором этаже, в детской.

Мария Борисовна покачала головой.

— Вот уж воистину, пути Господни неисповедимы… — пробормотала она. — Строганов… Просто поверить не могу своим ушам.

Анна Тимофеевна внимательно посмотрела на Великую княгиню, слегка наклонив голову. В её взгляде проскользнуло что-то материнское, но направленное не на Марию, а в защиту своей племянницы.

— А что тебя так смущает, матушка? — спросил она с лёгкой хитрецой. — Он мужчина видный, воин славный, хозяйственный…

— Да нет, я ничего такого не имела в виду, — быстро, может быть, даже слишком быстро ответила она. — Просто… не ожидала услышать такие новости именно о нём. — Она сделала паузу, обдумывая услышанное. — И что он хочет от митрополита? Зачем к Филиппу-то помчался? Грехи замаливать?

Алёна подняла голову.

— Он хочет узаконить её, — сказала она. — Хочет дать ей своё имя. Чтобы она была не подкрапивница, а боярская дочь.

Мария Борисовна ненадолго замолчала, переваривая информацию.

— Да уж… — протянула она. — Характер у него, конечно… кремень. Другой бы спрятал, денег дал, да с глаз долой отправил.

Она посмотрела на молодую жену Дмитрия.

— Ну а ты? Как ты на это вообще смотришь? — спросила Мария Борисовна. — Не проще было бы отдать девку в монастырь, на воспитание? Или в деревню дальнюю? Зачем тебе этот крест?

— Дмитрий на это никогда не пойдёт, — покачала головой Алёна. — Он упёртый. Да и я, если честно… не смогу так. Дима вчера правильно сказал. Дети не должны отвечать за грехи родителей. Девочка ни в чём не виновата. Она просто есть.

Алёна выдержала паузу, а потом добавила тише.

— Тем более, если там разобраться, то и родители её были… жертвами обстоятельств. Ни в чем не виноваты по большому счёту. И мне кажется правильным закончить этот порочный круг богоугодным делом.

— А с этого момента поподробнее, — Мария Борисовна подалась вперёд, чуя, что за простой историей блуда скрывается что-то большее. — Кто мать?

Алёна тяжело вздохнула. Видно было, что ворошить это ей неприятно, но скрывать от Великой княгини смысла не было.

— Её звали Марьяна… Она и её муж, Ванька Кожемякин, были из простых. Они задохнулись в порубе, во время пожара в Кремле.

Мария Борисовна нахмурилась. Пожар в порубе… Тот самый, который устроили, чтобы вытащить Глеба.

— А как они там оказались? — спросила она.

— Они служили Ряполовским, — ответила Алёна. — Были при них. Когда Ратибора и Любаву схватили, их тоже забрали.

При упоминании фамилии «Ряполовские» внутри у Марии всё похолодело. Она резко всмотрелась в лица Анны и Алёны. Знают ли они? Догадываются ли, какую роль сыграл Глеб Ряполовский в её судьбе? Знают ли, почему на самом деле умер Иван Васильевич?

Но на лицах женщин было лишь сочувствие к сироте. Никакого подозрения или усмешки… они не знали её тайны.

Мария Борисовна незаметно выдохнула.

— Ясно, — сказала она ровным голосом, мастерски скрывая облегчение. — Что ничего не ясно. Ладно, давайте закроем эту тему.

В этот момент, словно по заказу, появились слуги. Они внесли подносы с дымящимися кружками, кувшины с горячим, пряным сбитнем. Запах мёда, гвоздики и трав наполнил беседку, разгоняя тяжёлые мысли. На блюдах горками лежали печатные пряники, орехи в сахаре, пастила.

Разговор, как это бывает у женщин, плавно перетёк в другое русло. И напряжение спало.

— Расскажи, Алёна, — попросила Мария Борисовна, делая глоток горячего напитка. — Как тебе там, в Курмыше? Не страшно? Всё-таки граница, татары рядом.

Алёна, поначалу скованная, постепенно расслабилась. Сбитень согревал, а интерес Великой княгини казался искренним.

— Страшно бывает, — призналась она. — Но Дмитрий… с ним спокойно. Он такую крепость отстроил, что никакой татарин не страшен.

И она начала рассказывать. О своём бытье, о том, что Дмитрий не запирает её в тереме, что она вольна гулять по городу, когда захочет.

— Я ведь лошадей люблю, — с улыбкой говорила Алёна, и глаза её засияли. — Дмитрий мне разрешает верхом ездить. Аргамака подарил! Мы часто выезжаем в поля, за ворота. Ветер в лицо, простор… Никто не косится, не шепчется. Там всё проще, свободнее, чем… — сделала она паузу. — Даже в Нижнем Новгороде было не так.

Мария Борисовна слушала и чувствовала, как внутри снова поднимает голову та самая зависть. Только теперь она была острее.

Почти всю свою сознательную жизнь она, Мария Тверская, а потом Московская, прожила в четырёх стенах. Из золотой клетки в Твери, в золотую клетку Кремля.

Невольно Мария Борисовна снова вспомнила о Глебе. Ведь именно этого она искала в его объятиях: глотка свежего воздуха, побега из душной клетки. Но Глеб оказался предателем и слабаком. (Мария Борисовна не могла понять, что боль способна развязать любые языки. И единственный шанс не проболтаться – это умереть. Ну или быть спасенным. Мария Борисовна… ей никогда не причиняли такой боли, поэтому она не могла понять предательство Глеба.)

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение.

— А скажи мне, Алёна, — перебила она поток восторгов, пытаясь перевести разговор на деловой лад. — Вот Дмитрий говорит, что ему нужно в Курмыш вернуться. Мол, печи там у него, колёса какие-то водяные, мастерские. А как ты считаешь… возможно ли такие мастерские построить здесь, в Москве?

Алёна нахмурилась. Она явно не ожидала такого вопроса. Но подвоха не почувствовала.

— Ой, Мария… — протянула она растерянно. — Я в этом деле не разумею совсем. Что там и как движется, какие реки нужны… Я только видела, как оно всё грохочет и крутится. — Она помолчала, подбирая слова, а потом посмотрела на княгиню. — Но я верю в своего мужа. Если бы он захотел, если бы волю дал… то он бы смог это сделать где угодно.

Мария Борисовна задумчиво кивнула, принимая ответ. Верная жена. Не лезет в дела мужа, но стоит за него горой. Даже при том, что только что узнала про незаконнорождённую дочь…

— Спасибо, Алёна, — сказала она. — Я тебя услышала.

Солнце поднялось уже высоко и начало припекать. Даже в тени беседки становилось душно.

— Что-то жарко становится, — заметила Великая княгиня, обмахиваясь платком. — Пойдёмте в палаты. Я вам Тимофея покажу. Он как раз проснуться должен был.

Предложение было принято с радостью. Женщины поднялись и, шурша юбками, направились к терему.

Они поднялись на второй этаж, прошли анфиладой комнат. Здесь было прохладно и тихо… или почти тихо.

Когда они подошли к дверям, ведущим в приёмную, послышался крик.

Голос был мужской наполненный гневом. И голос этот был до боли знаком и Анне Тимофеевне, и Марии Борисовне.

Это орал Алексей Шуйский.

Женщины переглянулись и ускорили шаг.

— СКОЛЬКО⁈ — с сильным возмущением кричал Шуйский. — СКОЛЬКО ТЫ СКАЗАЛ ОСТАЛОСЬ ДЕНЕГ В КАЗНЕ⁈