Развод. Статус: Свободна

Глава 16

Доверие — это не дверь, которую можно распахнуть одним движением. Это ставни, которые открываются постепенно, скрипя на ржавых петлях старой осторожности. Я наблюдала за Никитой и ждала подвоха. Ждала, когда он забудет о наших планах, потому что «появились срочные дела». Ждала, когда в его глазах мелькнет раздражение от моей вечной занятости детьми и работой. Ждала, когда он попытается купить расположение детей дорогим подарком или заставить меня выбирать между ним и чем-то важным для меня.

Но подвоха не было. Он просто был. Точно в срок. Сдержанный, но теплый. Он помогал Мишке с чертежом для школьного проекта не потому, что хотел мне угодить, а потому что Мишка попросил, а он разбирался в черчении. Он играл с Егоркой в настолку и не поддавался, вызывая у того спортивный азарт вместо истерики из-за проигрыша. Он звонил, когда говорил, что позвонит. И если не мог — предупреждал заранее.

Это постоянство начало менять что-то внутри меня. Старая трещина, пролегавшая через все мое существо и называвшаяся «никому нельзя доверять», потихоньку начинала зарастать. Не исчезала, нет. Но переставала кровоточить при каждом движении.

В одну из суббот, когда дети были у Рустама, мы с Никитой поехали за город, в старый парк с каскадными прудами. Было прохладно, почти безлюдно. Мы шли молча, и тишина между нами была не неловкой, а наполненной.

— Расскажи, чего ты боишься, — неожиданно попросил он, не глядя на меня.

— Ты хочешь полный список? Он длинный, — попыталась отшутиться я.

— Самого главного. Сейчас.

Я замедлила шаг. Собрала мысли.

— Боюсь ошибиться. Снова. Боюсь впустить кого-то в нашу с детьми жизнь и понять, что это была иллюзия. Что он окажется не тем. Боюсь, что они привяжутся, а потом будет больно. Боюсь потерять… эту хрупкую независимость, которую я так тяжело отвоевала.

Он кивнул, как будто проверял свои догадки.

— Спасибо за честность. А я боюсь навредить. Своим присутствием, своими чувствами. Боюсь двигаться слишком быстро для тебя. Или слишком медленно. Боюсь, что мои девочки не найдут общего языка с твоими мальчишками в долгосрочной перспективе. Мы оба идем по минному полю, Дарья. Просто мое — не такое взрывоопасное, как твое.

Он взял мою руку. Его ладонь была теплой и твердой.

— Я не буду давать пустых обещаний. Но я могу обещать вот что: я всегда буду с тобой честен. Если что-то пойдет не так, если мне что-то будет не по силам, я скажу тебе прямо. Без игр. И если ты скажешь «стоп» — я остановлюсь. Твои границы для меня — закон.

Это были не красивые слова. Это был договор. И он значил для меня больше, чем клятвы в вечной любви. Потому что в основе его лежало уважение. К моей боли, к моему прошлому, к моему праву быть осторожной.

Мы вернулись в город засветло. У моего подъезда стояла машина Рустама. Он вышел из нее, увидел нас, и его лицо исказилось гримасой, которую я не сразу поняла. Не злость. Брезгливость? Презрение? Он смерил Никиту взглядом, потом перевел его на меня.

— Устроилась, я смотрю. Быстро нашла замену.

Никита молчал, отпустил мою руку, дав мне пространство для ответа. Я сделала шаг вперед.

— Что тебе нужно, Рустам? Дети еще с тобой.

— Я знаю. Просто хотел убедиться, что они вернутся в нормальную обстановку. Но вижу, обстановка тут уже… своеобразная.

Его тон был ядовитым. Он пытался уколоть, унизить при Никите. Старая тактика.

— Обстановка у меня дома — исключительно мое дело. Детям здесь хорошо. Им пора возвращаться, они устали.

— Ясно. Ну, раз уж ты занята, — он бросил еще один взгляд на Никиту, — я сам довезу их до двери. Чтобы убедиться.

— Это не нужно.

— Это мое право как отца. Звони в опеку, если хочешь.

Он сел в машину и уехал. Я стояла, сжав кулаки, чувствуя, как гнев смешивается с унижением.

— Идиот, — тихо сказал Никита. — Он просто хочет продемонстрировать власть. Не корми его.

— Я знаю. Но это так… гадко.

— Я понимаю. Хочешь, я уйду, когда он приедет? Чтобы не усугублять.

Я посмотрела на него. Он был готов отступить, чтобы не создавать мне лишних проблем. Это был не трусость. Это была тактика.

— Нет. Останься. Если уж он решил это увидеть, пусть видит все как есть. Но… будь просто собой. Не вступай в перепалку.

— Договорились.

Рустам вернулся с детьми через полчаса. Он вышел из машины, ведя их за руки. Увидел Никиту, все еще стоявшего рядом со мной, и его лицо снова напряглось.

— Вот ваши дети. Все целы. — Он выпустил их руки, и они рванули ко мне.

— Спасибо, — сказала я нейтрально. — До следующих выходных.

Он не уходил.

— Ты представляешь, кто это? — вдруг спросил он Мишку, указывая подбородком на Никиту.

Мишка, прижавшийся ко мне, пожал плечами.

— Никита. Мамин друг.

— Друг, — протянул Рустам с фальшивой задумчивостью. — Ну-ну. Смотри, мама, не ошибись снова в людях. Дети-то уже пострадали один раз.

Это был низкий удар. Даже для него. Никита сделал едва заметное движение вперед, но я поймала его взгляд и чуть качнула головой.

— До свидания, Рустам, — сказала я ледяным тоном.

Он наконец ушел. Мы поднялись в квартиру. Дети были перевозбуждены и сразу начали наперебой рассказывать, как папа расспрашивал их про «нового дядю». Что он спрашивал, бывает ли он у нас дома, что они о нем думают.

— А что вы ответили? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Мы сказали, что он крутой и играет с нами, — выдал Егор. — А папа сказал: «Ну, играть-то все умеют».

Мишка молчал. Потом поднял на меня глаза.

— Мам, а папа прав? Мы уже пострадали?

Сердце разорвалось. Я опустилась перед ним на колени.

— Нет, солнышко. Вы не пострадали из-за моего выбора. Вы пострадали из-за выбора папы. И я никогда, слышишь, никогда не позволю, чтобы вы пострадали из-за моих решений снова. Никита — мой друг. И ваш, если захотите. Но если вам будет с ним неуютно, если что-то не понравится — вы сразу мне говорите. Обещаете?

— Обещаем, — кивнул Мишка, и в его взгляде появилось что-то похожее на облегчение.

Позже, когда дети успокоились и сели смотреть мультики, я вышла на балкон, где Никита курил, глядя в темноту.

— Прости, — сказала я.

— За что? — он обернулся. — Ты ни в чем не виновата. Он… он ведет себя как раненый зверь, который кусает всех вокруг. Жаль, что дети в зоне досягаемости.

— Да. И мне страшно, что эта его горечь отравит их.

— Не позволишь. Ты сильная. И они умные. Они все понимают лучше, чем нам кажется.

Мы помолчали.

— И все-таки, может, нам стоит… притормозить? — осторожно спросила я. — Пока он не успокоится. Чтобы не провоцировать.

Никита потушил сигарету и повернулся ко мне полностью.

— Дарья, если мы будем подстраиваться под его истерики, он получит над тобой власть снова. Косвенную, но власть. Мы не делаем ничего предосудительного. Мы взрослые люди, которые проводят время вместе. С детьми. Это нормально. Если мы начнем прятаться, мы дадим ему сигнал: его методы работают. Ты этого хочешь?

— Нет.

— Тогда мы живем своей жизнью. Спокойно и открыто. Его эмоции — его проблема. Не твоя. И уж точно не моя.

Он был прав. Абсолютно прав. Я слишком долго жила, оглядываясь на чужую реакцию. Пора было перестать.

— Хорошо, — сказала я. — Живем своей жизнью.

— И по поводу детей… Я не буду лезть в их отношения с отцом. Никогда. Я могу быть им просто другом. Или ничем, если они решат. Мое место — рядом с тобой. А с ними — только если они сами этого захотят.

В его словах не было фальши. Была четкая, выверенная позиция человека, который знает свои границы и уважает чужие. Это было лекарство от всего, что со мной произошло.

На следующей неделе мы с Никитой и всеми детьми пошли в новый интерактивный музей науки. Шестеро нас. Шум, смех, возгласы удивления. Я наблюдала, как его девочки, сначала стесняясь, постепенно втягиваются в общие игры с моими сорванцами. Как он, не повышая голоса, утихомиривал спор о том, кто первый будет запускать модель ракеты. Как он ловил на мне взгляд и улыбался — спокойной, счастливой улыбкой человека, которому хорошо здесь и сейчас.

И в какой-то момент, когда мы все вместе толкались, чтобы разглядеть генератор облаков, я поймала себя на мысли: это может быть счастье. Не то, что падает с неба. А то, что строится. День за днем. Доверием, уважением, общими смешными моментами и тихими вечерами. Счастье, которое не отрицает прошлой боли, а просто оставляет ее там, где ей и место — в прошлом.

Возвращались мы в переполненной машине, дети дремали на задних сиденьях. Никита вел машину одной рукой, а другой держал мою.

— Спасибо за сегодня, — сказала я.

— Это мне спасибо. Я давно не чувствовал себя частью такой… шумной, настоящей жизни.

Когда он высадил нас у дома, Мишка, уже вылезая из машины, вдруг обернулся.

— Никита, а в следующий раз ты покажешь мне, как делают такие анимации, как в музее? Ты же говорил, что разбираешься.

— Конечно, покажу. Договорились.

Мой старший сын, мой самый строгий судья, сделал шаг. Непрошенный, невынужденный. Сам.

Поднимаясь в квартиру, я поняла: ставни открылись еще на одну щель. Сквозь нее уже пробивался не просто свет осторожной надежды. Пробивалось тепло. Настоящее. Возможно, даже то, на которое можно опереться.