Развод. Статус: Свободна

Глава 8

Решение было принято в ту самую минуту, когда Мишка спросил про Леру. Больше нельзя было откладывать, прикрываться ложью про командировки и срочные проекты. Дети не дураки — они чувствовали напряжение, ловили взгляды, слышали обрывки гневных телефонных разговоров. Их мир уже дал трещину, и моя ложь только загоняла в нее страх и непонимание. Нужно было говорить правду. Такую, какую они смогут переварить.

Я назначила «семейный совет» на субботу утром. Специально выбрала время, когда все выспались, когда впереди был целый день, а не вечная спешка. Мы сели на большой диван в гостиной, я посередине, они по бокам, уткнувшись в меня боками, как птенцы. На столе стояли их любимые кружки с какао и тарелка с печеньем — крошечные якоря спокойствия в предстоящем разговоре.

— Ребята, мне нужно с вами поговорить серьезно, — начала я, обнимая каждого за плечи. — Взрослые иногда принимают тяжелые решения. И одно такое решение приняли я и папа. Мы больше не сможем жить вместе. Мы расстаемся. Будем жить в разных домах.

Тишина повисла густая, звонкая. Мишка сразу напрягся, его тело стало твердым под моей ладонью. Егорка перестал жевать печенье, смотрел на меня круглыми глазами.

— Это навсегда? — тихо спросил Мишка.

— Да, сынок. Навсегда.

— Но почему⁈ — его голос сорвался на крик, он вырвался из-под моей руки, вскочил. — Из-за той тети? Из-за Леры? Это она во всем виновата!

Сердце упало. Он не только слышал, он все сложил воедино и нашел виноватого. Проще обвинить незнакомку, чем родного отца.

— Нет, Миш. Не только из-за нее. Папа принял свое решение. И я приняла свое. Иногда так бывает — люди перестают быть парой, но они навсегда остаются мамой и папой для своих детей. Так будет и у нас. Папа будет жить в другом месте, но он будет вас любить, встречаться с вами, помогать вам.

Егорка молча смотрел на меня, и вдруг по его щеке покатилась крупная, блестящая слеза.

— Ты уйдешь? — прошептал он.

— Нет! — обняла я его крепко, прижимая к себе. — Нет, солнышко, я никуда не уйду. Я всегда буду с тобой. Мы с вами остаемся здесь. А папа будет приходить в гости. И вы будете ездить к нему. У вас будет два дома. Понимаете?

— Не хочу два дома! — крикнул Мишка, и в его глазах стояли уже не слезы, а ярость, точная копия той, что я видела у его отца. — Хочу один! Как было! Ты все испортила! Из-за тебя он ушел!

Его слова ударили с неожиданной, чудовищной силой. Казалось, все внутренности вывернуло наизнанку. Я задохнулась от боли, но нельзя было сломаться. Не сейчас.

— Миша, я понимаю, что ты злишься. Ты имеешь право злиться. Злись. Но это не моя вина. Это решение нас обоих. И папа не «ушел». Он просто будет жить отдельно. Он тебя не бросает.

— Бросает! — он затопал ногой. — Он теперь с ней! С этой дурылей! Он нам купил вон тот конструктор? Нет! Он ей, наверное, духи покупает!

Он выкрикивал все, что копилось в нем эти дни: обрывки услышанных ссор, свои детские догадки, боль. Егорка, испугавшись его крика, разрыдался в полную силу, захлебываясь. Я держала младшего, пытаясь успокоить, и смотрела на старшего, который стоял, сжав кулаки, весь красный от гнева и отчаяния.

В этот момент я возненавидела Рустама такой чистой, беспощадной ненавистью, что стало страшно. Не за себя. За них. Он своим предательством не только разрушил мой мир. Он бросил в эти маленькие души камень, и теперь они бились в истерике, не понимая, как справиться с этой болью.

Я отпустила Егорку, встала и подошла к Мишке. Он отпрянул.

— Не подходи!

— Миша, — сказала я тихо, но так, чтобы было слышно сквозь рыдания Егора. — Я не враг. Я твоя мама. И я тоже боюсь. И мне тоже очень больно. Но мы с тобой — команда. Мы с Егоркой — команда. И мы справимся. Я обещаю. Мы будем жить, ходить в школу, в кино, смеяться. Будет трудно, но будет. А папа… Папа будет твоим папой, как и был. Он будет звонить, приезжать. Вы будете играть в футбол, как раньше.

Он смотрел на меня, и гнев в его глазах постепенно сменялся растерянностью и той вселенской детской грустью, от которой нет защиты. Он вдруг повалился на меня, обнял за талию и разрыдался — горько, по-взрослому, с надрывом. Я опустилась на колени, обняла обоих, и мы сидели, трое, посреди солнечной субботней гостиной, и плакали. Плакали об одном, но каждый — о своем.

Этот шторм длился минут двадцать. Потом слезы иссякли, сменившись изнеможением. Мы умылись, допили остывшее какао. Воцарилась тихая, опустошенная тишина.

— А когда мы его увидим? — спросил Мишка, уже без вызова, просто устало.

— В следующую субботу. Он должен был подтвердить, но… думаю, он приедет.

— А она будет там?

— Нет. Только папа. Я прослежу за этим.

В эту субботу Рустам, как и обещал детям, приехал. Ровно в десять утра прозвенел домофон. Я открыла дверь. Он стоял на площадке, одетый не по-домашнему, в дорогой куртке и новых кроссовках, с огромным пакетом из детского магазина в руках. Лицо было напряженным.

— Они готовы? — спросил он, не здороваясь.

— Да. Заходи.

Дети высыпали в прихожую. Егорка сразу бросился к нему, обнял за ноги. Мишка стоял в стороне, с недоверчивым, изучающим взглядом.

— Пап, а что в пакете? — просиял Егор.

— Подарки. Но откроем потом. Поехали, я вас в развлекательный центр отвезу, на аттракционы, а потом поедим пиццы.

Мишка молча надевал кроссовки. Я наклонилась, чтобы поправить ему шнурки.

— Мам, а ты с нами? — спросил он вдруг, глядя на меня снизу вверх.

— Нет, это ваше время с папой. Я буду дома.

Он кивнул, но в его взгляде читалось разочарование. Ему нужен был мост между двумя мирами, а я его убрала. Но это было необходимо. Им нужно было учиться быть с отцом без меня как буфера.

— Вернетесь к семи, — сказала я Рустаму, уже стоя в дверях. — И, пожалуйста, без сладкого перед ужином.

Он кивнул, не глядя на меня, и повел детей к лифту. Егорка тащил тот самый пакет, такой большой, что он волочился по полу.

Дверь закрылась. Тишина в квартире стала абсолютной и гнетущей. Я обошла пустые комнаты, прибрала разбросанные игрушки, но не могла унять тревогу. Как он с ними? Что говорит? Будет ли злить Мишку? Будет ли обещать, что все наладится?

Чтобы не сойти с ума, я села за ноутбук. Открыла вакансии. Мысль об увольнении, пусть и отодвинутая после разговора с Игорем Сергеевичем, не давала покоя. Нужно было искать запасные варианты. Просматривая сайты, я наткнулась на объявление о наборе дизайнеров в небольшое, но перспективное digital-агентство. У них был тестовый проект — разработать концепцию лендинга за три дня. Оплата символическая, но в случае успеха — рассмотрение кандидатуры на постоянную удаленную работу. Это было то, что нужно. Шанс создать подушку безопасности. Я скопировала бриф и погрузилась в работу с таким рвением, что забыла о времени.

В пять вечера зазвонил телефон. Рустам.

— Мы задерживаемся. Пиццерия, куда я хотел, с ума сошла, очередь. Посидим тут еще час.

Голос его звучал раздраженно. На заднем плане слышался гул детских голосов и музыка.

— Хорошо. Но чтобы к восьми они уже были дома. У Мишки завтра плавание в семь утра.

Он что-то буркнул в ответ и положил трубку.

Они вернулись в двадцать минут девятого. Оба ребенка выглядели уставшими, но довольными. Егорка нес в руках надувного динозавра невообразимых размеров.

— Мам, мы катались на машинках, и я выиграл! И пиццу с ананасами ели! — выпалил он.

Мишка молча поставил у двери новый футбольный мяч и прошел мыть руки.

— Все хорошо? — тихо спросила я у Рустама, пока дети раздевались.

— Нормально, — коротко бросил он. — Миша весь день ходил, будто проглотил аршин. Ничего не рассказывал.

— Ему нужно время.

— Ему нужно, чтобы ты не настраивала его против меня.

Я вздохнула, сдерживая ответ. Не сейчас. Не при них.

— Спасибо, что привезли. В следующую субботу в это же время?

Он кивнул, крикнул детям: — Пока, пацаны! Слушайтесь маму! — и ушел.

Мишка, уже в пижаме, сидел на краю кровати и смотрел в окно.

— Как прошел день, сынок? — села я рядом.

— Нормально.

— Что-то случилось?

Он пожал плечами.

— Он все время спрашивал про тебя. Что ты говоришь, как себя ведешь. И… — Мишка замолчал.

— И что?

— И сказал, что ты злишься на него и из-за этого не разрешаешь нам видеться чаще. И что если бы ты была умнее, мы бы все еще жили вместе.

Кровь отхлынула от лица. Он использовал их. Использовал время, которое должно было быть для них, чтобы вести свою грязную войну, сеять сомнения.

— Миша, слушай меня, — взяла я его за руки. — Я не запрещаю вам видеться. Есть график, который предложили мои юристы, чтобы все было честно и стабильно. Папа с ним не согласен, поэтому мы будем решать это в суде. А жить вместе мы не можем, потому что папа выбрал другую жизнь. С Лерой. Это правда, и я не могу это изменить, как бы мне ни было больно. Я не злюсь. Я просто принимаю то, что есть. И я никогда не буду использовать вас, чтобы донести до папа что-то или навредить ему. Обещаю.

Он долго смотрел на меня, его умный, взрослый взгляд читал мое лицо.

— Ладно, — наконец сказал он. — Я спать пошел.

Я вышла из комнаты, сжимая руки в кулаки, чтобы они не тряслись. Ярость была сухой и горячей, как пепел. Он перешел все границы. В ход пошли дети. Значит, никаких правил больше не существовало.

В понедельник на работе меня вызвал Игорь Сергеевич. В кабинете у него сидел незнакомый мужчина в строгом костюме.

— Дарья, это Михаил Юрьевич, юрист компании. Есть вопросы по одному из наших клиентов, чей бренд ты вела. Небольшая юридическая проверка.

Михаил Юрьевич задал несколько уточняющих вопросов по контрактам прошлого года, по передаче прав на логотипы. Вопросы были странные, детализированные, как будто искали какую-то зацепку. Я отвечала четко, помня все детали проектов. Через пятнадцать минут он кивнул Игорю Сергеевичу.

— Все ясно. Претензий нет.

Когда юрист вышел, Игорь Сергеевич тяжело вздохнул.

— Рустам позвонил нашему генеральному. Намекнул, что твоя работа может быть нечиста на руку, что возможны проблемы с правами. Пришлось проводить эту унизительную проверку. Дарья, это уже переходит все границы. Ты же понимаешь?

Я понимала. Он теперь действовал не только угрозами, а пытался найти реальные рычаги, чтобы уничтожить мою профессиональную репутацию. Страх вернулся, холодный и липкий. Но вместе с ним пришло и осознание: он боится. Боится проиграть в суде. Поэтому атакует так отчаянно.

— Игорь Сергеевич, это клевета. И давление. У вас есть письменное свидетельство о первом звонке. Теперь вот это. Я подам встречный иск о защите чести и достоинства и клевете. Это остановит его.

— Остановит? Или разозлит еще больше? — устало спросил он.

— Я не знаю. Но отступать мне некуда.

Вечером я рассказала обо всем Кате. Она долго молчала в трубку.

— Это хорошо, — сказала она наконец. — Чем больше он так себя ведет, тем хуже для него в суде. Фиксируйте все. Каждый эпизод. Эта проверка на работе — тоже. Запросите официальное письмо о ее результатах. Это золото для нас. А по поводу детей… К сожалению, это частая практика. Фиксируйте факт настраивания ребенка против вас. В крайнем случае, можем ходатайствовать о присутствии психолога при встречах.

Закончив разговор, я не стала включать свет. Сидела в темноте, слушая, как в детской сквозь стену доносится ровное дыхание Мишки. Его слова жгли мозг: «Если бы ты была умнее, мы бы все еще жили вместе».

Нет, сынок. Если бы я была «умнее», я бы смирилась, закрыла глаза, позволила бы дальше предавать себя и врать тебе в лицо. И мы бы жили в доме, построенном на лжи. А так… Так мы живем в доме, где есть боль. Но есть и правда. И я надеюсь, что когда-нибудь ты поймешь, что это было единственным правильным выбором. Даже если этот выбор сделала я одна.