Развод. Статус: Свободна

Глава 9

Заседание было назначено на десять утра. За три дня до него я перестала спать. Не из-за нервозности, а из-за странного, ясного состояния, когда мозг отказывался выключаться, безостановочно прокручивая возможные сценарии, вопросы судьи, его ответы. Я ходила по квартире глубокой ночью, проверяя документы, сложенные в строгом порядке в новой папке-скоросшивателе. Катя прислала окончательный список: исковое заявление, копии свидетельств о браке и рождении детей, выписки со счетов с пометками трат на гостиницы и подарки, скриншот сообщения Леры, служебная записка Игоря Сергеевича, мой дневник-хроника. Каждый лист был пронумерован, каждая копия заверена. Это выглядело как досье на чужую, ужасную жизнь. На нашу.

Утром я надела темно-синий костюм, который покупала для важных презентаций. Накрасилась тщательно, скрывая синеву под глазами. В зеркале смотрела на меня собранная, холодная женщина с безупречным пучком. Внутри же была пустота, звонкая, как тонкий лед.

Катя ждала у здания суда, деловым кивком оценила мой вид.

— Идеально. Никаких эмоций. Судья — женщина. Слушает внимательно, не любит истерик. Отвечайте четко, только на вопросы. Если начнет давить Рустам или его адвокат — я прерву.

Мы вошли в зал. Он оказался меньше и казеннее, чем я представляла. Пахло пылью и старым деревом. Рустам уже сидел за столом ответчика с адвокатом — поджарым мужчиной в очках с невыразимым лицом. Он обернулся, наш взгляд встретился. В его глазах не было ни злобы, ни высокомерия. Было ледяное презрение. Как к назойливой помехе, которую вот-вот уберут. Он был уверен в себе. Это видно было по его позе, по спокойной улыбке, с которой он что-то говорил своему юристу. У меня сжались кулаки, но я разжала пальцы, села напротив и положила руки на стол, спокойно сложив их.

Судья вошла, все встали. Процедура началась с монотонного чтения исковых требований. Потом слово дали мне. Судья попросила изложить суть.

— Ваша честь, брак разрушен по вине ответчика, — начала я, глядя чуть выше ее головы, на герб на стене. — Он систематически изменял, тратил значительные суммы совместных средств на любовницу, а после моего отказа мириться начал кампанию давления: угрожал лишить меня работы, настраивал против меня общего ребенка, пытался опорочить мою профессиональную репутацию. Все подтверждается документами. Я прошу расторгнуть брак, разделить имущество с учетом компенсации моей доли, взыскать алименты и определить порядок общения с детьми, предложенный в иске.

Голос не дрогнул ни разу. Звучал отчужденно, как будто я читала доклад о посторонних людях.

— Спасибо, — сказала судья. — Ответчик?

Его адвокат встал. Говорил плавно, убедительно.

— Ваша честь, моя доверительница, конечно, расстроена и действует под влиянием эмоций. Никаких «систематических измен» не было. Была единственная, глубокая ошибка, о которой мой доверитель искренне сожалеет. Он готов сохранить семью ради детей. Траты — это деловые встречи, которые супруга интерпретирует превратно из ревности. Что касается «давления» — это плод ее воображения. Увольнение ей грозит из-за сокращения, о чем она была предупреждена. А общение с сыном… Отец просто хотел узнать о его состоянии, это естественно. Мы просим в иске отказать и дать сторонам время на примирение.

Ложь лилась гладко, как сироп. Все переворачивалось с ног на голову. Я — истеричная ревнивица, он — раскаивающийся семьянин. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки от бессильной ярости. Катя тихо положила ладонь мне на запястье, призывая к спокойствию.

— Представьте доказательства, — сказала судья мне.

Я молча передала папку через секретаря. Судья не спеша изучала документы. Особенно долго смотрела на выписки с цветными пометками и на служебную записку. Потом подняла глаза на Рустама.

— Ответчик, поясните траты в рестораны «Ла Стелла» и «Белладжио» 12 и 19 сентября, а также покупку в ювелирном бутике «Адамас» 5 октября. Это были деловые встречи?

Рустам слегка смутился. Его адвокат быстро вмешался:

— Ваша честь, это конфиденциальная информация по сделкам.

— В гражданском процессе, особенно при разделе совместно нажитого имущества, конфиденциальность таких трат сомнительна, — сухо парировала судья. — У вас есть подтверждающие документы? Договоры, чеки с указанием представителей компаний?

— В настоящее время при нас нет, но мы можем запросить, — замялся адвокат.

— А по поводу звонка работодателю истицы? Вы подтверждаете этот факт?

— Мой доверитель действительно звонил господину Семенову, но лишь чтобы предупредить о возможном эмоциональном срыве супруги, который может повредить репутации фирмы. Из заботы о ней же.

— Забота выражалась в требовании «оказать воздействие»? — судья процитировала фразу из служебки.

Наступила пауза. Адвокат Рустама что-то быстро зашептал ему на ухо. Рустам кивал, лицо его стало жестким.

— У меня есть вопросы к истице, — неожиданно сказал его адвокат, обращаясь ко мне. — Не кажется ли вам, что ваш публичный скандал в кафе, когда вы бросили в моего доверителя предметом, говорит о вашей неуравновешенности и ставит под вопрос вашу способность адекватно воспитывать детей?

Катя вскочила.

— Протестую! Вопрос провокационный и не относится к делу!

— Относится, ваша честь, — настаивал адвокат. — Мы можем запросить записи с камер наблюдения того заведения.

Судья посмотрела на меня.

— Истица, вы подтверждаете этот инцидент?

Я чувствовала, как горит лицо. Все смотрели на меня. Рустам с едва заметной усмешкой в уголке губ.

— Подтверждаю, — сказала я четко. — Я увидела своего мужа с любовницей, услышала их разговор о поездке в гостиницу и, да, не сдержалась. Бросила в него кружку с кофе. Не попала. Этот поступок я не оправдываю. Но он был спровоцирован шоком от обнаружения измены, длившейся месяцами. У каждого есть предел.

В зале стало тихо. Я смотрела прямо на судью. Катя под столом сжала мою руку.

— Благодарю за честность, — сказала судья, делая пометку. — У меня больше вопросов нет. Судебные прения?

Прения были короткими. Адвокат Рустама снова говорил о примирении, о вреде развода для детей. Катя — о невозможности сохранения семьи после систематического обмана, об угрозах и необходимости защитить интересы детей и истицы.

Судья удалилась в совещательную комнату. Эти двадцать минут были самыми длинными в моей жизни. Я сидела, не двигаясь, глядя на узор паркета. Рустам вышел в коридор курить. Катя тихо говорила что-то об оптимистичных прогнозах. Я не слышала. Во мне было лишь пустое ожидание.

Когда судья вернулась и все встали, мир словно замедлился. Я видела, как движутся ее губы, но не сразу осознавала смысл.

— … удовлетворить исковые требования частично. Брак расторгнуть. Квартира, находящаяся в ипотеке, остается в совместной собственности до ее погашения, однако за истицей сохраняется право пользования и проживания с несовершеннолетними детьми. Ответчику в течение десяти дней освободить указанное жилое помещение. Раздел денежных средств… взыскать с ответчика в пользу истицы компенсацию в размере… Алименты на содержание двоих детей… Порядок общения с детьми установить в соответствии с графиком, предложенным истицей, с одной корректировкой — добавить одну среду в месяц для кратковременных встреч…

Она говорила еще долго, цифры, проценты, сроки. Но главное я услышала. Освободить жилое помещение. В течение десяти дней. Он должен был уйти. Из нашего дома. Навсегда.

Я машинально подписала протокол. Рустам, бледный как смерть, что-то горячо обсуждал со своим адвокатом, тыча пальцем в бумаги. Потом он резко повернулся и вышел, не взглянув в мою сторону.

На улице яркое осеннее солнце ударило в глаза. Я остановилась, опершись о холодную гранитную колонну. Ноги были ватными.

— Это победа, Дарья, — сказала Катя, деловито укладывая папки в портфель. — Самая важная на данном этапе. Квартира за вами. График встреч — ваш. Компенсация — есть. Он не ожидал такого. Особенно по квартире.

— Он обжалует?

— Обязательно попытается. Но шансов мало. Решение обоснованное. А теперь поедем отмечать? Хотя бы кофе.

Я покачала головой. Мне не хотелось ни отмечать, ни разговаривать. Хотелось тишины и одиночества, чтобы это осознать.

— Спасибо, Катя. Я поеду домой.

В такси я смотрела на мелькающие улицы и не чувствовала ничего. Ни радости, ни облегчения. Пустота. Лишь когда я поднялась в свою — теперь точно свою — квартиру и закрыла дверь, ко мне стало что-то возвращаться. Я обошла комнаты. Его кабинет, где стоял его стол. Гардероб, где висели его костюмы. Полку в ванной с его бритвой.

У меня было десять дней. Десять дней, чтобы вынести отсюда его физическое присутствие. Не память, нет. Но вещи. Следы.

Я начала с малого. Со стола в кабинете. Сложила в картонную коробку его бумаги, папки с надписями «Работа», сувенирную ручку, блокнот. Потом открыла гардероб. Запах. Все тот же. Я стала снимать вещи с вешалок, складывать стопками на кровати в гостевой комнате. Костюмы, рубашки, джинсы. Десятки носков, аккуратно свернутых. Это заняло несколько часов. Когда все было сложено, я села на пол посреди комнаты, окруженная стопками его одежды, и наконец заплакала. Не рыдала, как раньше. Плакала тихо, почти беззвучно, от усталости и от этого странного ощущения окончательности. Я хоронила не человека. Я хоронила иллюзию. И свой прежний дом.

Через два дня он прислал сообщение: «За вещами приеду в субботу, в 12. Будь дома».

В субботу ровно в двенадцать раздался звонок. С ним был его младший брат, угрюмый парень, и грузчик с тележкой. Я открыла дверь и отошла в сторону.

— Войдите. Все сложено в гостевой.

Он молча прошел по квартире, его взгляд скользнул по стенам, по детским рисункам на холодильнике, по мне. Он выглядел постаревшим и раздраженным.

— Это всё? — кивнул он на коробки и стопки.

— Всё, что смогла найти. Если что-то забыла — скажите, вышлю.

Он фыркнул и начал грузить коробки брату и грузчику. Процесс занял минут сорок. Детей я на это время отправила в кино с Мариной.

Когда выносили последнюю коробку с его спортинвентарем, он остановился в дверном проеме.

— Довольна? — бросил он.

Я смотрела на него, на этого чужого, озлобленного человека в дверях моего дома.

— Нет. Я не довольна. Я просто выживаю. Как и ты.

— Ты разрушила все, — сказал он тихо, с ненавистью.

— Ты начал. Я закончила.

Он развернулся и ушел. Я закрыла дверь, повернула ключ, защелкнула цепочку, которой никогда раньше не пользовалась. Потом обошла пустую гостевую комнату. Там остался только запах. И пустота.

Я открыла все окна настежь, несмотря на прохладу. Пусть выветривается. Потом пошла на кухню, поставила чайник и позвонила детям.

— Все в порядке, — сказала я Марине. — Привозите их домой.

Домой. Теперь это слово звучало по-новому. Не «наш дом». Просто — дом. Мой. Наши с детьми. С пустой комнатой, которую можно будет превратить во что угодно. В игровую. В кабинет. В комнату для гостей. В символ нового начала.

Победа не пахла тортом и шампанским. Она пахла сквозняком, выдувающим чужой запах, и паром от чашки свежезаваренного чая. И тишиной. Не зловещей, а просто тишиной. В которой впервые за долгие недели можно было услышать собственное дыхание и понять: первый, самый страшный рубеж пройден. Впереди — целая жизнь. И она, пусть пугающая, была теперь моей.