Развод. Статус: Свободна

Глава 18

Судья отклонила его иск о снижении алиментов. Катя мастерски разнесла в клочья его справки о снижении дохода, продемонстрировав суду выписки по счетам ИП и транши от новых контрактов. Лицо Рустама, когда он слушал это, было каменным. Но его глаза горели холодным, негнущимся упрямством. Он не сдавался. Он просто перегруппировывался.

А вот ходатайство о пересмотре графика встреч на основании заключения психолога судья оставила для дальнейшего рассмотрения. Назначила судебно-психологическую экспертизу с независимым специалистом. И рекомендовала сторонам попробовать найти компромисс во внесудебном порядке. Звучало это как издевательство.

Компромисс. С человеком, который только что пытался меня обократь, обманув суд. Я вышла из зала с Катей, и меня трясло от бессильной ярости.

— Это продлится еще месяцы, — сказала я, едва слышно. — Месяцы этой неопределенности, этих игр. Дети устали. Я устала.

Катя положила руку мне на плечо.

— Экспертиза — наш шанс. Наш психолог сильнее. Он увидит манипуляции. Но да, время. И нервы. Ты держишься?

Я кивнула, но внутри было пусто. Казалось, этот чертов судебный процесс будет длиться вечно, высасывая из меня все соки, отравляя каждый хороший день.

На улице ждал Никита. Он не спрашивал, как прошло. Увидел мое лицо, просто обнял, крепко и молча. Потом отвез к себе, усадил на диван, поставил передо мной чашку горячего чая и включил детям мультики в другой комнате.

— Рассказывай, — сказал он.

— Ничего нового. Он проиграл по деньгам, но получил возможность продолжать войну через детей. Экспертиза, ожидание, стресс. Он знает, что я на пределе. И этим пользуется. Он не выиграет в итоге. Но он может меня измотать до такой степени, что мне будет все равно.

— А что, если… перестать играть в его игру? — осторожно спросил Никита.

— То есть?

— Он использует детей как поле боя. Ты защищаешь детей. Это твой единственный вариант. Но что, если… вывести детей из-под удара? Не юридически. Психологически. Сделать так, чтобы его попытки манипулировать разбивались о броню их… нормальности.

Он говорил не как юрист, а как инженер, ищущий обходное решение.

— Я не понимаю.

— Он водит их к своему психологу, который пишет нужные ему заключения. А что, если мы найдем своего, но не для суда? Для них. Чтобы они, с профессиональной помощью, научились понимать, что происходит. Что папины подарки — это не любовь, а оружие. Что его вопросы — не забота, а разведка. Чтобы они умели защищать свои границы. Не ты за них. Они сами.

Идея была одновременно простой и гениальной. Я все это время пыталась оградить их, быть щитом. А нужно было дать им собственный щит. Научить их отличать здоровую любовь от токсичной.

— Но это же… взвалить на них взрослую ношу.

— Нет. Это дать им инструменты. Сейчас они ношу несут, просто не понимая ее. Им тяжело, страшно, они чувствуют вину. Психолог поможет снять эту вину, показать, что это не их война. Что они имеют право просто любить папу, но не обязаны быть его солдатами или призами.

Мы говорили об этом весь вечер. Я звонила Марине, та дала контакты проверенного детского психолога, которая как раз специализировалась на последствиях развода. Ее звали Виктория. Я записалась на первичную консультацию.

Встреча с Викторией прошла в ее уютном кабинете, полном игрушек и мягких подушек. Она была женщиной лет пятидесяти с мягким, внимательным взглядом.

— Расскажите, что вас беспокоит.

И я выложила все. Не как на суде — факты, даты. А как есть — боль, страх, гнев, беспомощность. Она слушала, кивала.

— Вы хотите, чтобы я помогла детям справиться с давлением отца? Чтобы они могли ему противостоять?

— Я хочу, чтобы они перестали быть разменной монетой. Чтобы не чувствовали себя виноватыми. Чтобы были просто детьми.

— Это хорошая цель. Работа будет небыстрой. Им нужно создать безопасное пространство, где они смогут выразить все, что накопилось, даже злость на вас. Где они поймут, что их чувства — нормальны. И где они научатся простым фразам вроде «мне некомфортно об этом говорить» или «я подумаю». Это их право. Я могу с ними работать. Но при одном условии.

— Каком?

— Вы тоже будете проходить терапию. Отдельно. Чтобы не проецировать свою тревогу на них. Чтобы научиться отпускать контроль и доверять им и процессу.

Я согласилась. Страшно было впускать чужого человека в такую интимную сферу. Но страшнее было ничего не делать.

Первые сеансы с детьми проходили раз в неделю. Я водила их, ждала в соседней комнате, нервно листая журналы. Потом забирала. Они не сразу стали рассказывать. Но через пару недель Мишка как-то за ужином сказал:

— Вика сегодня спрашивала, что я чувствую, когда папа дарит мне что-то дорогое. Я сказал, что радуюсь. А потом… стыдно. Потому что знаю, что это как взятка.

Мое сердце упало. Но это был прогресс. Он называл вещи своими именами.

— А что Вика сказала?

— Что я имею право радоваться подарку. И иметь свои чувства. И что это нормально — испытывать разные чувства к одному человеку. Даже если они противоречивые.

Это было начало. Маленький росток понимания в его запутанном внутреннем мире.

Тем временем Рустам, получив отпор в суде по алиментам, сменил тактику. Он стал идеальным отцом по графику. Приезжал минута в минуту, возвращал вовремя. Не дарил больше грандиозных подарков. Не выспрашивал. Он был холодно вежлив. Как будто играл в длинную партию, затаился. Это было тревожнее открытой агрессии.

Однажды, вернув детей, он передал мне конверт.

— Приглашение. На день рождения моего начальника. Формальный прием. Там будут важные для меня люди. С детьми, понятно, нельзя. Так что если хочешь приехать, найди, с кем их оставить.

Он повернулся и ушел. Я стояла с конвертом в руках, не понимая. Зачем? Унизить, показав, что у него своя, блестящая жизнь? Продемонстрировать, что я теперь не вхожа в этот мир? Или это была какая-то ловушка?

Я выбросила приглашение, не открывая. Но вечером не могла уснуть. Не из-за него. Из-за навязчивой мысли: а что, если это не провокация? Что, если он, в своих извращенных рамках, пытается… что? Вернуть все как было? Нет, слишком просто. Он ненавидел меня. Но, возможно, ненавидел и тот образ, который теперь складывался у его окружения — брошенный муж, который не может видеть детей.

Мне было все равно. По-настоящему. И в этом была моя сила.

На следующей сессии с Викторией я рассказала про приглашение. Она внимательно выслушала.

— А что вы почувствовали?

— Сначала недоумение. Потом раздражение. А потом… ничего. Пустоту. Как будто это касалось не меня.

— Это хороший знак, Дарья. Значит, эмоциональная связь, та, что заставляла вас страдать, ослабевает. Вы перестали быть эмоционально зависимы от его действий. Вы наблюдаете со стороны. Это огромный прогресс.

Прогресс. Да, возможно. Но битва за график продолжалась. Назначили нашу судебно-психологическую экспертизу. Психолог, пожилая, серьезная женщина, встретилась сначала со мной, потом, в отдельные дни, с каждым из детей, а затем — что стало неожиданностью — запросила совместную сессию с Рустамом и мной. И отдельно — с ним и детьми.

Он, разумеется, согласился. Уверенный в себе, в своей роли обиженного отца.

Совместная сессия была адом. Мы сидели в кабинете эксперта, и она задавала нам вопросы о наших ожиданиях, о том, как мы видим общение детей с отцом. Я говорила о стабильности, предсказуемости, безопасности. Он — о любви, которая не умещается в графики, о тоске, о том, как дети скучают.

— А как вы считаете, Дарья, почему ваш сын Миша на индивидуальной встрече сказал, что чувствует себя «как мячик в пинг-понге» между вами? — спросила эксперт.

Рустам едва заметно улыбнулся. Я сделала глубокий вдох.

— Потому что его отец систематически ставит его в ситуацию выбора, манипулируя подарками и задавая провокационные вопросы о нашей текущей жизни. Я не могу контролировать то, что происходит на их встречах. Я могу лишь пытаться дать Мише инструменты, чтобы он сам понимал, что происходит, и не брал вину на себя.

— Это ложь! — вырвалось у Рустама. — Я просто интересуюсь жизнью сына! Это называется забота!

— Интересоваться жизнью сына — это спрашивать про школу, друзей, увлечения, — холодно парировала я. — А не выпытывать, кто бывает у нас дома и что мама говорит про тебя. Ребенок это чувствует. И ему тяжело.

Эксперт делала пометки, ее лицо было непроницаемым.

Когда через две недели пришло заключение, я боялась его открывать. Катя прислала скан. Я села на кухонный стул, сделала три глубоких вдоха и начала читать.

Сухой, профессиональный язык. Выводы. «…Взаимоотношения между отцом и детьми носят эмоционально напряженный, амбивалентный характер. Наблюдается использование детей как инструмента давления на мать… Со стороны матери наблюдается гиперопека, обусловленная тревогой, однако в целом психологический климат в месте проживания детей оценивается как стабильный и безопасный… Рекомендовано: сохранить существующий график встреч как предоставляющий детям необходимую предсказуемость. Рекомендовано отцу пройти курс индивидуальной психотерапии для коррекции стиля общения с детьми. Рекомендовано матери снизить уровень тревожности и продолжить работу с детским психологом для формирования у детей навыков психологической самозащиты…»

Я читала строки снова и снова. График оставался наш. Его. Незыблемым. Более того, ему вменялась терапия. Это была не просто победа. Это был разгром. Эксперт, беспристрастный специалист, увидела все и назвала вещи своими именами.

Я не почувствовала триумфа. Я почувствовала огромную, всепоглощающую усталость. И облегчение. Как будто тяжеленный камень, который я тащила на себе все эти месяцы, наконец сняли.

Я не стала звонить Рустаму. Не стала слать ему злорадных сообщений. Я просто переслала заключение Кате. Пусть она делает свою работу.

Вечером мы с Никитой и детьми сидели в пиццерии, празднуя ничто. Просто хороший день. Мишка ел свою пиццу и вдруг сказал:

— Папа сегодня звонил. Голос у него был какой-то… сломанный. Он сказал, что, наверное, мы не увидимся в эти выходные. Что у него дела.

Я обменялась с Никитой взглядом. Отступление. Первое настоящее отступление.

— Наверное, он устал, — осторожно сказала я.

— Да, — Мишка кивнул, и в его глазах читалось не радость, а грусть. Но здоровая грусть. По тому отцу, каким он мог бы быть. — Может, ему правда надо к психологу сходить, как Вика говорит.

Я откинулась на спинку стула. Впервые за много месяцев в его словах не было ни капли той токсичной вины, которой его пичкали. Было просто детское, чистое наблюдение. И сочувствие.

Возможно, Никита был прав. Перестав играть по правилам Рустама, начав укреплять не свои позиции, а внутренний мир детей, я выиграла не сражение. Я закончила войну. Ту, что велась на их территории. А его собственные демоны, как оказалось, куда страшнее любого внешнего врага. И теперь ему предстояло встретиться с ними один на один.

А у меня… у меня была пицца. Семья. И тишина. Настоящая, не зловещая. Тишина после долгой бури.