Развод. Статус: Свободна

Глава 5

Утро началось не со звона будильника, а с вибрации телефона под подушкой. Я вскрикиваю от внезапности, сердце бешено колотится, прежде чем сознание проясняется. Темно. Еще ночь. Экран светится слепящим белым. Незнакомый номер. Смс.

Руки немеют, когда я беру телефон. Какая-то часть мозга уже знает, кто это и что там будет. Я открываю сообщение. Длинное. Слишком длинное для пяти утра.

«Привет, это Лера. Ты не знаешь меня, но я знаю о тебе все. Нам нужно поговорить. Рустам разрывается между нами, ему очень тяжело. Он не хочет тебя ранить, но то, что между нами — это любовь. Настоящая. Я понимаю, что тебе больно, и я искренне сочувствую. Но ты должна понять — ты проиграла. Он уже не любит тебя. Ты же взрослая женщина, не делай ему еще больнее. Давай поговорим по-женски, чтобы решить все цивилизованно. Он заслуживает счастья. И я тоже».

Текст плывет перед глазами. Каждое слово — отдельный удар по уже разбитым нервам. «Любовь. Настоящая. Проиграла. Цивилизованно. Он заслуживает счастья». Воздух перестает поступать в легкие. Я сижу на кровати, сжимая телефон так, что стекло трещит под пальцами.

Ее имя. Лера. Теперь у предательства есть имя. И голос — этот сладкий, фальшиво-сочувствующий тон, который сквозит в каждом слове. И наглость. Невообразимая, космическая наглость — писать жене в пять утра, предлагать «поговорить по-женски» и называть это цивилизованным. После их цивилизованных походов в гостиницу.

Первая реакция — дикое, слепое желание набрать номер и выкричать в трубку все, что я о ней думаю. Вылить на нее всю накопившуюся ярость, боль, презрение. Описать ее такими словами, чтобы она запомнила навсегда.

Я уже почти набираю номер. Палец замер над кнопкой вызова. И вдруг вспоминаю. Дневник. Факты. Не эмоции. Катя. «Любая ваша реакция может быть использована против вас».

Я опускаю телефон. Дышу, как после марафона, глубоко и шумно. Потом делаю скриншот смс. Сохраняю его в отдельную папку. «Доказательства. Лера». Пишу в свой факт-дневник: «17 октября, 05:12. Получено провокационное смс от Леры (любовница). Предлагает „цивилизованный“ разговор, утверждает, что Р. разрывается, обвиняет меня в причинении ему боли».

Записала. Теперь это не просто оскорбление. Это улика. Доказательство ее вмешательства в семейные отношения, давления. Мозг, включившийся в работу, начинает анализировать текст холодно, как шифр.

«Он разрывается». Значит, он ей врет. Говорит, что мучается, не может выбрать. Играет в жертву обстоятельств.

«Ты проиграла». Самоуверенность. Или отчаяние? Может, он уже дает ей меньше обещаний, чем она хочет?

«Не делай ему еще больнее». Она заботится о его чувствах. Ставит его комфорт выше моего. Классическая позиция «другой женщины», которая уже считает себя главной.

«Цивилизованно». Она хочет легитимизировать свои позиции. Договориться со мной, как с равной стороной, чтобы потом сказать Рустаму: «Я же пыталась все решить мирно, но твоя жена — истеричка».

И самый главный вывод: он знает. Он точно знает, что она мне напишет. Может, даже просил об этом. «Поговори с ней, ты же девушка, объясни ей». Эта мысль отвратительнее всего.

Я встаю, иду на кухню. Включаю свет. Ставлю чайник. Действия простые, бытовые, они помогают не сойти с ума. Пока вода закипает, я смотрю на скриншот на экране. И решение приходит само — четкое и бесповоротное. Отвечать. Но не так, как ждет она. Не так, как, возможно, ждет он.

Я не буду кричать. Не буду унижаться до выяснения отношений с ней. У нее нет на это права. Я беру телефон и печатаю коротко, глядя на клавиатуру с ледяным спокойствием:

«Лере. Ваше сообщение получено. Все вопросы о наших с Рустамом отношениях я буду решать с ним напрямую или через своего юриста. Любые дальнейшие попытки контакта будут расценены как преследование и приложены к материалам суда по делу о разводе. Больше не беспокойте меня».

Отправляю. Блокирую номер. Выдыхаю. Чайник закипел, и его резкий свист разрезает тишину. Я делаю чай, крепкий, без сахара, и сажусь у окна. На улице еще темно, но в окнах соседних домов кое-где уже зажигается свет. Чей-то обычный день начинается. Мой обычный день кончился три дня назад.

Через пятнадцать минут телефон снова вибрирует. На этот раз звонок. Рустам. Его имя горит на экране, как сигнал тревоги. Я беру трубку, не здороваюсь. Молчу.

— Даша, что ты ей написала⁈ — его голос срывается на крик с первых секунд. В нем нет ни вины, ни попыток поговорить. Только злость. — Она в истерике! Ты пригрозила ей судом? Ты совсем рехнулась?

Холодок, который возник внутри после моего ответа Лере, теперь растекается по всему телу, вымораживая последние остатки сомнений.

— Я попросила ее не беспокоить меня. И предупредила о последствиях, если она не поймет, — говорю я ровным, бесцветным голосом. — А то, что она сразу побежала жаловаться тебе, лишь подтверждает мою правоту. Вы — команда. Прекрасно.

— Она просто хотела поговорить! Объяснить! Чтобы не было войны!

— Войну начал не я, Рустам. Вы начали ее, когда легли в ту первую гостиницу. А теперь вы оба хотите, чтобы я вела себя «цивилизованно» и спокойно отдала тебе, как вещь? Извини, не выйдет.

— Я никого не собираюсь делить, как вещь! — кричит он. — Но ты должна понять… ты сама виновата! Ты перестала быть женщиной! Ты — мать, хозяйка, а не жена! Я задыхался!

Старое, как мир, оправдание. Вина перекладывается на меня. Моя вина в том, что я рожала его детей, вела дом, работала. Моя вина в том, что я не оставалась вечной девушкой для свиданий. Гнев, настоящий, чистый, наконец прорывает ледяную оболочку.

— Не смей, — говорю я тихо, но так, что, кажется, стекла задрожат. — Не смей говорить, что я виновата в твоей подлости. Ты сломал клятву. Ты предал нашу семью. Ты врал мне в глаза месяцами. И теперь ты прячешься за юбку своей любовницы, которая пишет мне дерзкие сообщения, а ты звонишь и защищаешь ее? Какой же ты… жалкий.

В трубке повисает гробовое молчание. Он не ожидал такого. Он ждал слез, истерик, попыток вернуть. Но не холодного, точного презрения.

— Ты… ты сама все разрушила, — глухо говорит он. — Если бы не твой скандал в кафе…

— Ага. Виновата кружка, — перебиваю я его. — Прекрати, Рустам. Разговор окончен. Все вопросы — к моему адвокату. И передай своей Лере: следующее ее послание, смс, звонок или букет у двери — и я подаю заявление в полицию о преследовании. У меня есть скриншот. Удачи вам в вашей «настоящей любви».

Я кладу трубку. Руки трясутся, но внутри — странная, почти пугающая пустота. Как будто что-то окончательно умерло. Последняя призрачная надежда на то, что в нем проснется совесть, раскаяние, хоть капля уважения к нашему прошлому. Он умер. Остался только озлобленный, перепуганный мужчина, который винит во всем меня и защищает ту, с кем предал.

В семь утра раздается звонок в домофон. Я вздрагиваю. Неужели она? Или он? Подхожу к панели, сердце колотится.

— Да? — голос звучит хрипло.

— Дарья, это Светлана Петровна. Я внизу. Впусти, пожалуйста.

Свекровь. Лично. В восемь утра. Значит, мое смс не заставило ее просто поговорить с сыном. Оно привело ее сюда. Боже. Я не готова. Совсем не готова ее видеть. Но не впустить — значит, показать слабость, дать ей повод думать, что я прячусь.

— Входите, — нажимаю кнопку, голос бесстрастный.

Минута, и в квартире пахнет ее духами — цветочными, тяжелыми, знакомыми до тошноты. Светлана Петровна стоит в прихожей, не снимая пальто. Ее лицо, обычно добродушное, сейчас строгое и озабоченное.

— Даша, что происходит? Я с Рустамом поговорила. Он говорит, что ты выгнала его, угрожаешь каким-то судом, какая-то девушка… Объясни мне!

Она говорит с позиции силы, с позиции матери, которая пришла разобраться со скандальной невесткой. Внутри все сжимается. Я делаю шаг вперед, не приглашая ее дальше в дом.

— Светлана Петровна, то, что происходит — это развод. Ваш сын на протяжении нескольких месяцев изменял мне с другой женщиной. Я сама это видела. У меня есть доказательства. Теперь он живет с ней. И эта женщина уже позволяет себе писать мне оскорбительные сообщения. Вот что происходит.

— Не может быть! — она качает головой, ее глаза наполняются не верой мне, а ужасом за сына. — Рустам не такой! Он сказал, что ты сама его оттолкнула, что ты стала холодной, все время с детьми… Он ошибся, может, один раз сорвался, из-за работы, стресса…

— Сорвался в гостиницу? На два месяца? — голос мой звучит резко. — Это не срыв. Это образ жизни. И его «одна ошибка» имеет имя, фамилию и мой номер телефона. Поверьте, я не хочу вдаваться в подробности. Это унизительно и для меня, и для вас. Но факт остается: наш брак окончен.

Она смотрит на меня, и я вижу, как в ее глазах борются недоверие, боль и желание защитить сына любой ценой.

— Но дети… Внуки… Вы же не можете разрушить семью! Прости его! Каждый мужчина ошибается! Он хороший отец, хороший сын…

— Хорошие отцы и сыновья не лгут и не предают, — прерываю я ее. Мне жаль ее. Искренне жаль. Ее мир рушится тоже. Но я не могу позволить ей давить на меня. — Решение принято. Я не буду мешать ему видеться с детьми, если он этого захочет. Но жить вместе, делать вид, что ничего не было — не смогу. Простите.

Светлана Петровна замолкает. Кажется, она наконец понимает, что перед ней не капризная жена, а человек, принявший твердое, необратимое решение. Ее осанка сгибается.

— Куда же он теперь… с этой…

— Это его выбор, — говорю я. — И его ответственность.

Она стоит еще минуту, потом, не сказав больше ни слова, разворачивается и уходит. Дверь за ней закрывается с тихим щелчком.

Я прислоняюсь лбом к холодной поверхности двери. Силы покидают меня. За последний час — наглое послание любовницы, истеричный звонок мужа, визит свекрови. Вселенная, кажется, проверяет меня на прочность.

Сзади раздается шарканье. Егорка стоит в пижаме, трет глаз кулаком.

— Мам, это бабушка приходила? А почему она не зашла к нам?

— Бабушка спешила, солнышко, — говорю я, поднимая его на руки. Он прижимается, теплый и сонный. — Пойдем, будем собираться. У тебя сегодня утренник в саду, помнишь?

Он кивает, и его лицо озаряется улыбкой. Мир детей так прост. Утренник. Костюм зайчика. Стишок. На фоне моей личной войны это кажется чем-то невероятно чистым и важным.

Пока дети завтракают, я проверяю почту. Пришло письмо от Кати. Тема: «Проект соглашения для Рустама». Я открываю вложение. Сухой юридический язык, пункты, проценты, графики. Раздел имущества. Порядок общения с детьми: каждые вторую и четвертую субботу месяца с 10 до 19, без ночевок. Алименты. Требование о возмещении части совместных средств, потраченных на третье лицо.

Это уже не эмоции. Это документ. Официальное начало конца. Я распечатываю его. Листы выезжают из принтера, пахнущие краской. Это моя декларация независимости. Холодная, безэмоциональная, железная.

Сегодня я отправлю это ему. А потом поведу сына на утренник. Буду хлопать и улыбаться, когда он забудет слова в стишке. Буду жить. Шаг за шагом. Документ за документом. Утренник за утренником.

Война только началась. Но у меня уже есть оружие. И я больше не боюсь его использовать.