Развод. Статус: Свободна

Глава 23

Решение пришло не во сне и не в момент озарения. Оно выкристаллизовалось постепенно, как иней на стекле — из холодного воздуха фактов и тихой внутренней ясности. Я позвонила Кате.

— Используй мои показания. Но с одним условием. Я не хочу, чтобы это превратилось в публичную травлю. И я не хочу давать дополнительные комментарии прессе. Дело — дело. Но я не буду участвовать в его уничтожении. Пусть закон разберется.

Катя долго молчала.

— Это благородно. Но глупо с точки зрения пиара. Ты могла бы получить хорошие дивиденды, выступив жертвой, которая добивается справедливости.

— Я устала быть жертвой. И справедливость уже восторжествовала — я жива, счастлива, у меня все хорошо. Его саморазрушение — это его путь. Я не хочу идти по нему рядом, даже чтобы пинать его, когда он упадет.

Я положила трубку и почувствовала странную легкость. Это был не альтруизм. Это был здоровый, расчетливый эгоизм. Мне было дороже мое душевное спокойствие и покой детей, чем сомнительное удовольствие наблюдать, как его припечатают по полной. Пусть сам разгребает.

Но жизнь, как всегда, внесла свои коррективы. Через два дня позвонил сам Рустам. Его голос в трубке был чужим — сдавленным, безжизненным.

— Дарья. Мне нужно с тобой поговорить. Лично. Это не про детей. Это… по тому делу.

— У нас нет общих дел, Рустам.

— Пожалуйста.

В его «пожалуйста» прозвучала такая бездна отчаяния, что я, против воли, согласилась. Но назначила встречу в людном месте — в той самой пиццерии, куда мы ходили с Никитой и детьми. Мой тыл, моя территория, пусть и общественная.

Он пришел раньше и сидел за столиком у окна, ссутулившись, стакан воды перед ним не тронут. Увидев меня, он не кивнул, не улыбнулся. Просто смотрел, как я подхожу.

— Спасибо, что пришла, — сказал он, когда я села.

— Говори.

Он крутил в пальцах бумажную салфетку, разрывая ее на мелкие клочья.

— Мне светит реальный срок. Не большой, но… До трех лет. Мои адвокаты говорят, что твои показания — последний гвоздь. Без них есть шанс отделаться штрафом и условным. С ними… — он сделал глоток воздуха, как будто ему не хватало кислорода. — Я прошу тебя отказаться от показаний. Или хотя бы… смягчить их. Сказать, что это было сказано в ссоре, что я не имел в виду…

Я смотрела на него, на этого сломленного, жалкого человека, и во мне не было ни торжества, ни даже жалости. Было холодное любопытство.

— Ты понимаешь, что просишь меня солгать в официальных показаниях? Спутаться в этой грязи?

— Я понимаю. И я знаю, что не имею на это права. Но у меня нет другого выхода. Если я сяду… Лера уже ушла. Мать чуть не на стену лезет. А дети… — его голос сорвался. — Что они будут думать об отце, который сидит? Да они меня вообще забудут.

Вот оно. Не раскаяние. Страх. Страх окончательно потерять лицо, статус, остатки уважения. И этот страх был ему дороже, чем истина или мои чувства.

— Рустам, — сказала я тихо, но четко. — Ты сам это сделал. Сам подтасовывал цифры, обманывал партнеров, когда думал, что тебе все сойдет. И ты же пытался разрушить мою жизнь, когда я перестала быть тебе удобной. Почему я должна тебя спасать?

— Потому что ты — лучше меня. — Он поднял на меня глаза, и в них стояли настоящие, не театральные слезы. — Всегда была лучше. И я… я был идиотом, который этого не ценил. Я все потерял из-за своей наглости и тупости. И сейчас я прошу не о прощении. Я о твоем… милосердии. Ради прошлого. Ради детей. Я буду платить алименты исправно. Я буду соблюдать все графики. Я… я даже готов подписать бумагу, что не буду претендовать ни на какое увеличение общения. Только не дай им узнать отца как уголовника.

Он плакал. Тихо, по-мужски неловко, вытирая лицо ладонью. И в этот момент я увидела не врага, а того самого мальчика с фотографии, которого прислала его мать. Испуганного, потерянного, который наломав дров, не знал, как их собрать.

Но я не была его матерью. И не была его спасительницей.

— Я не откажусь от показаний. Потому что они — правда. А ложь, даже ради «благой» цели, имеет свойство возвращаться. Но… — я сделала паузу, давая себе время обдумать. — Я дам указание своему адвокату не передавать дело в прессу и не комментировать его. И я не буду препятствовать, если твои адвокаты попробуют договориться о сделке со следствием. Моя задача — не посадить тебя. Моя задача — чтобы закон был соблюден. И чтобы моя жизнь и жизнь моих детей больше не пересекалась с твоими проблемами. Если твои проблемы можно решить штрафом и исправительными работами — пусть так и будет. Но это — не моя заслуга. Это — твоя удача. И последняя.

Он смотрел на меня, не веря. Потом медленно кивнул.

— Спасибо.

— Не за что. Это не для тебя. Это для Мишки и Егорки. Чтобы им не пришлось через десять лет искать отца в базе данных сидельцев. Теперь иди, Рустам. И решай свои вопросы сам. Больше ко мне с этим не обращайся.

Он поднялся, постоял секунду, потом развернулся и ушел, не оглядываясь. Я осталась сидеть, допивая свой остывший кофе. Руки не дрожали. В душе был не праведный гнев, а пустота. Как после уборки в давно заброшенной комнате, где вынесли последний хлам. Теперь можно было закрыть дверь и забыть.

Когда я рассказала о встрече Никите, он долго молчал, обдумывая.

— Ты поступила… мудро. По-взрослому. Не злорадствуя и не мстя. Но и не дав сесть себе на шею. Горжусь тобой.

— Я не для твоей гордости это сделала.

— Знаю. Поэтому и горжусь.

Наша новая — или хорошо забытая старая — модель отношений начала приносить плоды. Мы виделись реже, но каждая встреча была событием. Он пригласил меня на концерт джазовой музыки, о котором я когда-то вскользь упомянула, что люблю. Я сходила к нему домой и приготовила сложное итальянское блюдо, которое он обожал, но никогда не говорил об этом — я подсмотрела в его книге рецептов. Мы снова стали замечать друг друга. И снова волноваться перед свиданием. Это было восхитительно.

Дети восприняли изменения спокойно. Они привыкли, что Никита часть жизни, но не ее центр. Им нравилось, когда мы собирались все вместе, но они не спрашивали, почему он не ночует три дня подряд. У них была своя жизнь — школа, друзья, увлечения. И здоровая, не навязанная взрослыми, привязанность к человеку, который просто был рядом — надежный и добрый.

Бизнес тем временем рос не по дням, а по часам. Мы с Артемом наняли еще одного дизайнера и открыли стажировку для студентов. Наша студия «Фокус» стала известна в профессиональных кругах не только качеством работы, но и атмосферой. К нам приходили люди, выгоревшие в крупных агентствах, и говорили, что хотят работать в месте, «где чувствуешь себя человеком». Это была лучшая награда.

В одну из таких рабочих суббот, когда я засиделась в офисе, дописывая пост для блога, ко мне зашел Артем. Он выглядел озадаченным.

— Пришло письмо. С конкурса «Золотой вектор». Номинация «Лучший ребрендинг года». Мы в шорт-листе.

— Что? — я оторвалась от экрана. «Золотой вектор» — это не просто конкурс. Это главная отраслевая премия страны.

— Да. За тот самый проект с детскими садами. Поздравляю, партнер. Нас ждет гала-ужин и церемония в Москве через месяц. Нужно будет лететь. Готовь речь.

Ошеломление, потом восторг, потом паника. Москва. Сцена. Большое жюри. Коллеги со всей страны. Пресса.

— Я не могу, — выпалила я. — Я не умею выступать на таких мероприятиях. Я…

— Ты справилась с разводом, судами, открыла бизнес и вырастила двоих детей. С этой ерундой ты справишься играючи, — прервал он меня. — И кстати, о детях. Бери их с собой. Пусть посмотрят, какую крутую маму имеют. И Никиту бери. Будет весело.

Идея из панической превратилась в заманчивую. Москва. Не как беглец от проблем, а как победитель. С семьей. Я представила, как мы все идем по красной дорожке (ну, или по какой она там есть у дизайнеров), как Мишка с важным видом поправляет галстук, а Егорка тычет пальцем в какие-нибудь инсталляции. И Никита рядом, держа меня за руку. Не как опора — я уже и сама неплохо стою на ногах. А как спутник. С которым просто приятно делить победы.

Я позвонила Никите. Рассказала.

— Москва? Класс! Я как раз хотел свозить девочек в планетарий. Отлично впишется. А на церемонию я, конечно, с тобой. Буду в первом ряду и буду ревниво рычать на всех, кто посмотрит на тебя слишком долго.

Я рассмеялась. И поняла, что страх сменился предвкушением. Как перед тем первым свиданием с ним в парке. Только теперь я боялась не быть достаточно хорошей. Я боялась не уместить в себе весь этот взрыв счастья, гордости и любви, который вот-вот должен был случиться.

Вечером, укладывая детей, я сказала им о поездке. Егорка закричал «ура!» и начал прыгать на кровати. Мишка спросил серьезно:

— А папа будет в курсе?

— Конечно. Я ему напишу. Чтобы он знал, где мы, и не волновался.

— Он будет рад за тебя?

Я погладила его по голове.

— Не знаю, сынок. Но это уже не важно. Важно, что мы рады. И мы — вместе.

Лежа в постели, я перечитывала письмо о номинации. И думала о том странном слове, которое все чаще приходило мне на ум — благодарность. Не к судьбе, не к высшим силам. А к себе. К той сломленной женщине в кафе, которая нашла в себе силы бросить кружку. И потом — встать. Идти. Падать. И снова идти. Она заслужила этот момент. Заслужила тихий вечер в своей квартире, спящих детей, предвкушение поездки в Москву и звонок от мужчины, который просто хотел сказать «спокойной ночи, красавица».

Бумеранг, кажется, наконец упал где-то далеко позади, зарывшись в землю. И на том месте, где он упал, уже не было ни ямы, ни вспаханной земли. Там просто росла трава. Обычная, зеленая, жизнестойкая трава. Как моя жизнь.