Развод. Статус: Свободна

Глава 7

Ответ пришел не на бумаге, а в виде череды звонков, которые начали разрывать тишину вечера, как сирены воздушной тревоги. Первый — с неизвестного номера, когда я только вернулась от Марины, забрав детей. Я отключила звук, наблюдая, как номер горел на экране, а потом исчезал. Второй — через пять минут. Третий — с его рабочего. Я положила телефон экраном вниз на кухонный стол и стала готовить ужин, механически резала овощи под мерный стук ножа по доске, заглушающий вибрацию.

— Мам, а ты почему не берешь трубку? — спросил Мишка, делая уроки за столом.

— Это неважный звонок, — ответила я, и голос прозвучал спокойно, как будто внутри меня не было этой стальной пружины, закрученной до предела.

Телефон замолк на полчаса. Потом зазвонил снова. И снова. Это была тактика — измотать, вывести из себя, заставить сорваться. Я выключила устройство совсем. Тишина опустилась на кухню, густая и зыбкая. Дети ели, я пила холодный чай и смотрела в окно на темнеющий двор. Адреналин после разговора с начальником и звонка Кате постепенно отступал, оставляя после себя тяжелую, свинцовую усталость. Но и твердую ясность: назад пути нет.

В девять, когда мальчишки уже смотрели мультики, в домофон настойчиво зазвонили. Сердце екнуло. Я подошла к панели.

— Кто?

— Открой, Даш. Надо поговорить. Срочно.

Его голос. Не взвинченный, а тихий, плотный, полный непоколебимой уверенности в своем праве стоять на этом пороге. Раньше этот тон заставлял меня подчиняться, искать компромисс. Теперь он действовал как красная тряпка.

— Нам не о чем говорить. Все вопросы — через адвокатов.

— Дарья, открой дверь. Или я буду звонить, пока не откроешь. Или позвоню соседям. Ты хочешь публичного скандала?

Шантаж. Опять. Соседи, сплетни, публичный позор — ему было все равно. Мне — нет. Мысль о том, что он начнет бить в дверь и привлечет внимание, была невыносима. Я нажала кнопку, отпирающую подъезд, но не стала открывать свою. Встала за дверью, прислушиваясь к быстрым шагам на лестнице.

Он постучал. Негромко, но настойчиво.

— Открывай. Я знаю, что ты там.

Я сделала глубокий вдох, распрямила плечи и повернула ключ. Он стоял на площадке, в том самом кашемировом свитере, без пальто. Лицо было бледным от гнева, который он с трудом сдерживал. В руках он сжимал тот самый коричневый конверт, уже распечатанный.

— Проходи, папа! — донесся из комнаты звонкий голос Егорки.

Рустам на мгновение отвел глаза в сторону голоса, и его выражение смягчилось, но тут же стало еще жестче.

— Мы поговорим? — бросил он мне, не входя.

— Дети в соседней комнате. Говори тихо или не говори ничего, — отступила я, пропуская его в прихожую. Захлопнула дверь и уперлась в нее спиной, создавая максимальную дистанцию.

Он не стал разуваться, стоял посредине маленького пространства, заполняя его своим напряжением.

— Ты это серьезно? — он тряхнул конвертом. — Эти… пунктики? Половина накоплений? Компенсация? И это… — он выдернул лист, — график свиданий с моими же детьми? Каждую вторую субботу? Ты с ума сошла окончательно?

— Я совершенно вменяема. Ты получил то, что заслужил. После того как потратил наши общие деньги на отели и подарки для своей любовницы, я имею право на компенсацию. И после того как ты принес в нашу семью раздор и ложь, я имею право установить правила, которые защитят детей от дальнейшего токсичного влияния.

— Ты оху… — он с силой закусил губу, сдерживаясь, кивнул в сторону комнаты, где были дети. — Ты ничего не получишь. Ни копейки. А детей… Я подам на опеку. И выиграю. У меня больше ресурсов. У меня стабильный доход. А тебя, между прочим, могут уволить в любой момент. И что ты им предложишь? — он сделал шаг вперед, и я почувствовала запах его одеколона, смешанный с запахом холодной улицы. — Ты останешься ни с чем. Без работы, без денег, без детей. Ты понимаешь?

Каждая фраза была рассчитана на то, чтобы убить. Уничтожить последние остатки уверенности. И часть меня, слабая, запуганная часть, сжималась от ужаса. Он мог это сделать. Он был влиятельным, у него были связи, деньги на хорошего адвоката. Но была и другая часть. Та, что выросла за эти дни из боли и ярости. Та, что уже видела его истинное лицо.

— Угрозы, Рустам? — спросила я так же тихо. — Уже? Всё, на что ты способен? Испортить мне карьеру и отобрать детей? Классно. Очень мужественно. Добавь это к своему досье — «угрожал матери своих детей полным лишением средств к существованию». Мой адвокат будет в восторге. И суд тоже.

— Ты ничего не докажешь.

— А звонок моему начальнику? Это ведь тоже угроза. И он подтвердит. Я уже попросила его дать письменное пояснение. Ты сам, своими руками, даешь мне козыри. Продолжай.

Он замолчал, сжав челюсти. Его глаза метались по моему лицу, ища слабину, страх. Не находили.

— Чего ты хочешь, Даша? Мести? — спросил он, меняя тактику. Голос стал ниже, якобы разумным. — Ладно, я виноват. Я ошибся. Но мы же можем решить все мирно? Без этих судов и дележек. Мы продадим квартиру, разделим всё пополам. Я буду помогать детям. Зачем тащить это все в суд, тратить последние деньги на адвокатов? Зачем выставлять наш сор на публику?

Он снова пытался играть на моем страхе перед нищетой, на усталости, на желании просто покончить с этим. Предлагал «мир», который был бы капитуляцией с моей стороны. Пополам? После того как он потратил сотни тысяч на другую? Нет.

— Предложение отклонено, — сказала я. — Условия в соглашении — мои окончательные. Или ты подписываешь их, или мы встречаемся в суде. Где я предоставлю все доказательства твоих трат, твоих измен, твоих угроз моему работодателю и, возможно, вот этого сегодняшнего визита с шантажом. Выбирай.

Он бросил конверт на пол. Бумаги разлетелись веером.

— Никогда, — прошипел он. — Ты останешься у разбитого корыта. Клянусь.

— Папа? — в дверном проеме появился Мишка. Он смотрел то на меня, то на отца, на разбросанные бумаги. Его лицо стало испуганным. — Вы опять ругаетесь?

Рустам мгновенно преобразился. Гнев сменился натянутой улыбкой.

— Нет, сынок, не ругаемся. Просто… обсуждаем дела. Я зашел ненадолго.

— А ты останешься с нами? — в голосе Мишки прозвучала надежда, которая разорвала мне сердце.

— Нет, папе нужно идти, — быстро сказала я, не давая Рустаму ответить. — У него дела. Но он навестит вас в субботу, по плану.

Я смотрела на Рустама, бросая ему вызов. Скажи им правду. Скажи, что не придешь. Он не выдержал моего взгляда, наклонился, чтобы потрепать Мишку по волосам.

— Мама права. Я сейчас очень занят. Но мы обязательно увидимся. Обещаю.

Он посмотрел на меня последним взглядом — в нем кипела ненависть и бессильная злоба. Потом развернулся и вышел, хлопнув дверью. Я задвинула все замки и прислонилась лбом к холодному дереву. Тело дрожало мелкой дрожью.

— Мам, правда папа придет в субботу? — Мишка не отходил.

— Правда, — сказала я, оборачиваясь и собирая с пола бумаги. — Все будет так, как мы договоримся. Все будет хорошо.

Уложив детей, я включила телефон. Там было несколько пропущенных от него и одно сообщение от Кати.

— Дарья, подготовила исковое заявление. Основание — расторжение брака по вине ответчика (измена), раздел имущества с учетом компенсации вашей доли, взыскание алиментов, определение порядка общения с детьми. Жду вашего подтверждения для подачи в суд. И, кстати, заявление о сохранении за вами права пользования квартирой на время процесса уже подано. Он не сможет вас выселить.

Я медленно выдохнула. Значит, есть и хорошие новости. Квартиру я пока не потеряю. Я написала Кате коротко: — Подтверждаю. Подавайте. Только что был личный визит с угрозами лишить материнства и работы. Фиксирую в дневнике.

Потом открыла заметки и начала печатать, хладнокровно восстанавливая каждый момент.

«17 октября, 21:15. Личный визит Р. Несанкционированный. Отказался уходить. В присутствии детей (М. частично стал свидетелем) предъявил ультиматум: отказ от всех требований, иначе грозит подачей на опеку и содействием в моем увольнении. Прямые угрозы лишить средств к существованию и ребенка. От предложения „мирного“ раздела на своих условиях отказалась. Р. демонстративно бросил документы соглашения на пол, заявил „ты останешься у разбитого корыта“. Ушел после моего требования, пообещал детям встречу, фактически подтвердив предложенный график».

Я перечитала текст. Сухо. Без эмоций. Констатация фактов. Это было мое оружие. Я сохранила запись и отправила копию Кате.

На следующее утро я шла на работу с ощущением, что иду на линию фронта. Но внутри теперь была не паника, а собранная, холодная решимость. Я зашла в кабинет к Игорю Сергеевичу, не дожидаясь вызова.

— Игорь Сергеевич, минутку? По вчерашнему вопросу.

Он смотрел на меня устало, ожидая продолжения скандала.

— Я хочу прояснить ситуацию, чтобы она не влияла на работу. Мой муж угрожал вам и мне. Я уже предпринимаю юридические шаги, чтобы пресечь это. Вчера вечером он подтвердил свои намерения оказать на меня давление через работу. Я прошу вас дать мне письменное свидетельство о его звонке с угрозами в адрес компании. Это будет фиксацией факта давления для суда. Для вас это — страховка. Если он снова позвонит, вы сможете сослаться на то, что инцидент уже зафиксирован и вы не намерены ему потакать.

Я говорила четко, глядя ему прямо в глаза. Я не просила, я предлагала решение, выгодное и ему. Он удивленно поморгал, откинулся в кресле.

— Письменное свидетельство… — пробурчал он. — Это лишняя бумажная волокита.

— Это защита репутации компании от постороннего вмешательства, — парировала я. — Вы можете оформить это как внутреннюю служебную записку. Мне нужна только копия. Это покажет суду, что угрозы были реальными, и поможет быстрее закрыть этот вопрос, чтобы он больше не беспокоил ни вас, ни меня.

Он подумал, потер переносицу. Ему не хотелось ввязываться, но логика была железной.

— Хорошо. Я продиктую секретарю. Ты получишь копию. Но, Дарья… Месяц. Тишины. Никаких звонков, никаких скандалов.

— Я сделаю для этого все возможное, — кивнула я.

Копию служебной записки с сухим изложением факта звонка Рустама и его «требований оказать воздействие» я получила после обеда. Листок с печатью стал еще одной твердой пластиной в моей броне. Я отсканировала его и отправила Кате.

День прошел в напряженной, почти маниакальной работе. Я делала не три варианта логотипа, а пять. Лучших в своей жизни. Клиент был в восторге. Игорь Сергеевич, проходя мимо моего стола, кивнул одобрительно. Я держала фронт.

Вечером, забрав детей от Марины, я столкнулась с новой, неожиданной проблемой. Вернее, с ее последствиями. Пока я готовила ужин, Мишка сидел, уткнувшись в планшет. Вдруг он сказал, не отрывая глаз от экрана:

— Мам, а кто такая Лера?

Ледяная волна прокатилась по спине. Я медленно положила ложку.

— Откуда ты знаешь это имя?

— Папа вчера, когда уходил, в коридоре говорил по телефону. Он сказал: «Не волнуйся, Лер, я все решу». Она его новая жена?

Его прямой, детский взгляд был невыносим. Он все слышал. Он собирал паззл из обрывков наших ссор, звонков, полуфраз. И уже складывал свою, страшную картину.

— Нет, сынок, — сказала я, подходя и садясь рядом. — Она не его жена. И не будет. Папа совершил плохой поступок. Он обманул меня и дружил с другой женщиной, пока был со мной. Ее зовут Лера. Но это не значит, что она теперь часть нашей семьи. Папа и я расстаемся. Но мы оба остаемся твоими родителями навсегда.

— Он нас больше не любит? — голос Мишки дрогнул.

— Любит. Очень. Просто иногда взрослые перестают любить друг друга. Но детей они любят всегда. Понимаешь?

— А она… хорошая?

Вопрос был полон такой смеси детского любопытства и ревности, что у меня сжалось горло.

— Я не знаю, какая она. И знать не хочу. Это теперь папины дела. Наши с тобой дела — это школа, твои друзья, мультики, вот эта котлета. И моя любовь к тебе. Которая никуда не денется. Никогда.

Он обнял меня, спрятав лицо в моем плече. Я гладила его по спине, глядя поверх его головы на темное окно. Война шла не только в судах и кабинетах. Она шла здесь, за сердца моих детей. И это был самый тяжелый фронт.

Позже, когда дом затих, я получила смс от Кати: «Иск подан. Первое заседание через три недели. Готовьтесь. И, Дарья, держитесь. Вы справляетесь блестяще».

Три недели. Меньше месяца, который дал мне Игорь Сергеевич. Значит, точка кипения приближается. Я потушила свет и осталась сидеть в темноте. Страх был еще со мной. И боль тоже. Но поверх них уже нарастало что-то иное. Не надежда даже. Упрямая, несгибаемая воля. Воля выстоять. Не для того, чтобы отомстить. А для того, чтобы однажды, когда все это закончится, я могла спокойно выпить кофе в том самом кафе, не оглядываясь на дверь, и знать, что мое небо больше ни на кого не обрушится. Оно будет твердым. Моим.