Рожденный ползать, освободите взлетную полосу! часть 2.

Я сел, как оплеванный, но шеф нашего экипажа, Дима Орлов, тайком утирая выступившие слезы, сказал, что я молодец, просто этот дурацкий «ключ» (т.е. некоторая комбинация шкал и индексов на линейке для решения конкретной навигационной задачи) - единственное, что подполковник помнит об НЛке. И что кроме штурмана полка больше никто этого ключа не знает и что я не первый, кто попадается на эту удочку. Дня через 3 я на память помнил десятка 3 самых зубодробительных «ключей», вплоть до вычисления ЛУР (линейного упреждения разворота», определения места по двум ДПРМ и задач на бомбометание. Впрочем, зря я так напрягался, ибо при личной встрече в его рабочем кабинете штурман оказался вполне нормальным мужиком. Спросив для виду пару простеньких ключей (сам, небось, полночи учил) и поговорив немного «за жизнь», он едва ли не извиняясь, проводил меня на выход, даровав допуск к полетам.

***

В процессе полетов начали поднимать голову извечные враги летчиков - ПДСники (ПДС - парашютно-десантная служба). Как гласит древняя авиационная шутка: «Кому живется весело, вольготно в ВВС? Начальнику физической, начальнику химической и службе ПДС». Под угрозой попадания на прыжки хитрый и мудрый Глаз нашел ход к начальнику ПДС. Тому в служебном домике потребовалось вкопать какой-то помост из железного уголка для отработки приземления (поскольку посадка на спасательном ПН-58 примерно соответствует прыжку с 2-метровой высоты). Ножек у сооружения было 4, а пол бетонный. Полковой парашютист принял грамотное решение привлечь курсантов, посулив им за трудовой подвиг освобождение от прыжков. Так я выполнил «два парашютных прыжка с ломом». Впрочем, Глаз не был бы сам собой, если бы не компенсировал моральный ущерб от необходимости работать. Приметив в углу списанные парашюты, он выпросил их у доброго ПДСника на предмет разодрания. Ударными темпами (дня за 2) справившись с дырками в бетоне, мы уселись в теньке за домиком ПДС и резво но аккуратно разодрали ранцы (парашюты остались домовитому начальнику), получив в итоге целую груду люверсов, кнопок, пуговок, липучек и пряжек. Как автор идеи, Глаз приватизировал всю ткань от обоих ранцев и половину фурнитуры, выпросив у начальника еще пару строп, сваял себе весьма блатного вида сумку прочнее и практичнее столь полюбившейся летчикам парашютной сумки. Я же неделей позже поучаствовал в выкраивании и шитье нового носового чехла на кабину ЭЛки из ненужного хвостового. За проявленную смекалку и трудолюбие получил право забрать обрезки чехла, из которого путем сложных махинаций с привлечением местного населения тоже сшил себе весьма блатную брезентовую сумку с серыми лямками-ручками от парашютного ранца и кучей застежек.

Кто знает, подтвердит, что парашютная сумка в свое время представляла собой подлинный фетиш для любого летчика и просто авиационного человека. Если её накрахмалить и высушить, то получится здоровая брезентовая прямоугольная коробка без крышки. На длинных сторонах пришиты ручки-лямки, позволяющие нести сумку как на плече, так и в руках, а при некоторой сноровке даже вешать на спину в качестве рюкзака. На одной из коротких сторон пришит небольшой смешной овальный клапан. По верхнему краю в сумке проделаны частые отверстия, через которые пропущена парашютная стропа. Внутрь укладывается ранец с парашютом, после чего стропа сумки затягивается и завязывается, стягивая верхний край и оставляя открытым лишь небольшой овал-гузку, который прикрывается тем самым овальным клапаном. О вместимости и крепости парашютной сумки говорит тот факт, что в такой суме неоднократно ходили в самоходы самые маленькие и гибкие наши курсанты типа Петрунькина или Пыргаря. Их просто укладывали в сумку, вручали кому-нибудь поздоровее с увольнительной в руках и смело несли через КПП, выпуская в кустах недалеко от забора.

Наши с Глазом сумки получились побольше парашютных и были лишены их главного недостатка - узких, почти круглых ручек, врезающихся в плечо при полной загрузке. Так смекалка помогла не только избежать прыжков, но и разжиться весьма ценимыми в авиационной среде атрибутами. К тому же перекуры во время выполнения «прыжков с ломом» сопровождались неизменными байками начальника службы о своей курсантской жизни. Как они озоровали, пытаясь из РПК прострелить бронированное стекло в кабине хвостового стрелка Ан-12 (самолет стоял списанный в качестве учебного пособия) и как из сейфа ротного спиртное пи... в смысле тырили и пили. Що ви таки не знаете этого древнего «баяна»? Спокойно, уже рассказываю.

Под Новый Год ротный одного из подразделений самого разгильдяйского факультета Рязанского училища военных интеллектуалов (по словам начальника) - факультета ПДС, устроил шмон по всем нычкам в казарме и, выказав неслыханную доселе смекалку, собрал 99% сделанных курсантами заготовок. Весь конфискат он аккуратно затрамбовал в свой личный сейф, запер его на ключ и убыл домой, уверенный что уж в этот-то праздник пьяного дебоша в его подразделении не будет. Не было пределов курсантскому горю, такое жлобство требовало злостной МСТИ. И мстя состоялась. Поскольку рота рассказчика располагалась на верхнем этаже здания, не составило труда на веревке спустить самого маленького и юркого курсанта, который просочился в прикрытую, но не запертую форточку, открыл изнутри канцелярию и запустил четверых самых здоровых товарищей. Те открыли окно, кряхтя, отволокли к нему тяжеленный металлический шкаф с водкой, а также коньяком, вином, портвейном и прочими вкусными и полезными для кровообращения напитками (слава Богу, что сейф был не насыпной) внутри. Перевалили шкаф через подоконник, после чего он сам устремился вниз под действием силы тяжести навстречу ожидавшей его внизу ораве с тазиками и тряпочками. После грандиозного бумса и дзиня получившийся внутри шкафа кошмарный коктейль был аккуратно слит через имеющиеся щели в приготовленные тазики, процежен пару раз через марлю, а шкаф аккуратно затащили наверх, поставили на место, закрыли окно и форточку и, щелкнув английским замком, захлопнули дверь. В 2 часа ночи, когда ничего не подозревавший ротный пришел проведать своих разгильдяев, те были уже (ИК!) никакие. А в сейфе остатки алкогольной смеси медленно доедала графики нарядов, списки должников по обмундированию, объяснительные «залетчиков», список двоечников и прочие столь дорогие сердцу любого ротного бумажки.

***

Основным отличием летной подготовки на 3 курсе был упор на «слепые» и начало ночных полетов. Ночные полеты...

«Взлетает красная ракета

Над полосою серый дым.

Нам не уснуть бы только до рассвета

А от рассвета до обеда мы поспим...»

Мне кажется, нет летчика, который не любил бы ночные полеты. Тишина, спокойствие и на земле и в атмосфере, никого лишнего на аэродроме. Полдня спишь (по распорядку положено), поужинав, топаешь на аэродром и, пройдя предполетный тренаж, наблюдаешь за красивейшим закатом и посадкой разведчика погоды. Потом предполетные указания. Выспавшиеся и сытые командиры никого не гоняют за недостатки, не задают каверзные проверочные вопросы. В классе предполетных указаний царит умиротворенное спокойствие и тишина. Стихает ветер, нечего рассчитывать для полетов ни в зону ни по кругу - ветра и сноса нет, речь метеоролога коротка, как «аминь». На аэродром спускаются теплые сумерки (бывают ночные полеты и зимой, но сейчас не об этом), вовсю верещат сверчки, носятся, гугукая, по небу тени каких-то птиц. Подсветка облаков, сначала желто-оранжевая, становится алой, потом красной, малиновой, розовой, серо-голубой с розовым отливом. Потом облака становятся черными силуэтами, наклеенными рукой художника на серо-перламутровый небосвод. В этот момент перехода от вечера к ночи очень здорово забраться повыше, например в 5 пилотажную зону, на 2700 или в 6-ю, на 3000. Горизонт приобретает совершенно фантастический вид. Радуга цветных переходов разделяет черный бархат земли и пепельно-серое небо узкой и яркой полосой с преобладанием красных и оранжевых тонов. Но в эту полосу вкраплены и синие, и зеленые и фиолетовые нити. Воздух становится прохладнее, после 30-градусной жары днем движки тянут беспрекословно, восходящие потоки размываются, кучевка потихоньку исчезает, а значит, прекращается болтанка. Легкую ЭЛку можно пилотировать одним пальцем, и это не преувеличение. Первая половина смены похожа на детский сон, когда можно, подпрыгнув повыше, взмахнуть руками и зависнуть в воздухе. Самолет, тихо урча, именно висит, лишь движение стрелок компаса и АРК показывает, что происходит какое-то перемещение в пространстве. Впереди висят 2-3 пары цветных огоньков - АНО - твоих спутников в полете по кругу, а если после разворота обернуться назад - то можно увидеть огни того, кто следует за тобой. Один круг, второй. «Снижаться в первый луч прожектора, посадка произойдет во втором...». Огненная дорожка ОВИ четко указывает ось полосы и обрывается на ближнем приводе. Та-а-ак, прибираем РУДы, носик вверх, еще, еще, мягко касаемся, пробег по полосе, « ... конвейер...» и самолет снова уходит в черноту, оставляя под собой двойной ряд тускловатых огоньков по обе стороны ВПП. Еще круг, посадка, заруливаем, теперь не моя очередь лететь, а жаль. Выхожу, усаживаюсь прямо на теплую траву возле пересадки. Силуэт моего самолета еще с десяток секунд чернеется на фоне огней ВПП и рулежки, потом взревывают движки, самолет уходит прочь по магистралке. На уши наваливается тишина, сквозь которую постепенно проступают и треск цикад, и далекое жужжание рулящих и летящих бортов, и радиообмен из репродуктора в домике пересадки, и тихие разговоры и смех товарищей. Закуриваю и долго бессмысленно пялюсь на АНО удаляющегося моего борта. Душевный подъем отступает, нервное напряжение спадает, клонит в сон. До этого недели две и днем и ночью летали с МК=323 и, чтобы попасть в самолет приходилось обойти его «с хвоста». Привыкли. Сегодня старт поменяли, летаем с курсом 143. Дверь останавливающегося борта прямо напротив пересадки. Подруливает очередной борт. С травы вскакивает полусонный Димка Пономаренко, бежит к самолету. Пробегает мимо двери, оббегает хвост, заворачивает, нам видны только Димины ноги... «Бумс!» Удар головы о дюраль слышен сквозь зудение винтов. Еще секунды 3 ноги стоят по ту сторону фюзеляжа, потом бегут обратно. Сообразил... Скоро стартовый завтрак, там и проснемся.

«Давно я съел стартуху,

И нечего курить.

Сомненья прочь - гудит всю ночь по кругу,

Мой борт, который завтра надо мыть...»

А хорошо взбодриться кофейком с парой бутербродиков. Сон отступает. Да и ветер поднимается. Земля остывает и равновесие атмосферы вновь нарушено. Возле пересадки никого. У меня сегодня еще пара полетов. После взлета сразу чувствуется, что лафа кончилась. Самолет потряхивает, сразу после взлета Дима Орлов (летчик-инструктор) предупреждает: «возьми вправо 5». Вот и «боковичок» появился. К посадке он еще больше усилился и пришлось брать вправо не 5, а градусов 18, отчего самолет совсем медленно полз (относительно земли, естественно) по ниточке глиссады, а ВПП против обыкновения наблюдалась не в лобовое стекло, а в левую форточку.

Ну вот, на сегодня и все. Прячусь от ветра в домике пересадки, сажусь на кучу ЖПСов (ЖПС на ПТО, х-хе!). Тишина и романтика кончились, в глазах будто насыпан песок, от курева во рту сухо, приваливаюсь к стенке и дремлю. Кто-то входит, кто-то выходит...

«Нас из-под СКП достанут,

Заставят вновь идти летать.

А я во сне достал бачок сметаны,

А съесть не дали, как же мне не горевать...» (Этот и предыдущие стихотворные отрывки принадлежат В.Захарову).

Да, чуть не забыл. С курсом 143 тоже летали недели две, привыкли. Замученные борттехники выскакивая пописать, оббегали хвост, мочась в сторону ВПП. Потом старт сменили. И в первую же летную смену мы с удивлением наблюдали сонного бортача, который выскочил на бетон, оббежал хвост, встав лицом к ПТО (где кроме курсантов можно встретить любого летчика эскадрильи вплоть до комэски лично), расстегнул штаны и... Громовой ржач разбудил его в самом начале процесса. Струя описала (описАла или все же опИсала?) полукруг и уткнулась в фюзеляж «серебристого лайнера», разбившись на не менее серебристые брызги, оросившие брюки и ботинки «сталинского сокола».

«...Мой борт, который завтра надо мыть...»

***

Я мимоходом упомянул, что дело шло к свадьбе. Старт этому процессу, как известно, дает подача заявления. По понятным причинам, я этого лично сделать не мог, но советское семейное законодательство разрешало сделать это заочно. Заполняешь свою половину заявления, заверяешь ее в ближайшем ЗАГСе, отсылаешь невесте, она заполняет свою и отдает в свой ЗАГС. И все. Один из моих лепших корешей, Шурик Петров, тоже давно собирался «замуж» (Света, привет!). Выяснив подробности и уточнив дислокацию, мы решили произвести совместный налет на Петровский ЗАГС.

Двухэтажный зеленый домик, вросший в землю, отчего первый этаж стал полуподвальным, большая комната со стульями вдоль стен, скрипучий деревянный пол, в дальнем от входа углу стол регистраторши, осененный гербом и флагом РСФСР, за столом женщина бальзаковского возраста. Мы оба в парадной форме, наглаженные и начищенные, загорелые красавцы с мужественными лицами. Далее диалог.

(Делаем синхронно строевой шаг вперед) - Здравствуйте!!!

(Женщина подпрыгивает на месте, с носа сваливаются очки) - Зд-драсте (подслеповато щурится)

- Мы к Вам по делу.

(надевает очки, видит двух красавцев, офигевает) - По какому?

- Хотим заявление подать (переглядываемся, вспоминая о своих невестах, отчего наши черты лица смягчаются, лица озаряются влюбленными улыбками).

- Чево?

(Еще раз переглядываемся, «глухая» читаем друг у друга в глазах, еще раз улыбаемся друг другу, делаем еще один строевой шаг вперед) - ЗАЯВЛЕНИЕ ПОДАТЬ ХОТИМ!!!

- Что, оба? (брови регистраторши в стремлении вверх пересекают верхнюю дужку оправы)

- Да, а что? (не, еще и тупая)

- А у вас увольнительные есть? (в конце фразы срывается на визг и пытается встать)

(Переглядываемся) - Да мы так у командира отпросились (первый раз слышим, чтоб в ЗАГСе еще и увольнительные спрашивали).

- Так командир что, (дрожащим голосом) в курсе?

(Мы, гордо) - Конечно, мы ни от кого не прячемся, своего решения не скрываем. Сейчас это проще, не застойные годы на дворе, а перестройка. Всех друзей пригласим, командование, чего тянуть, если мы друг друга любим, правда?

(Регистраторша обреченно) - Ну, берите заявление (протягивает нам ОДИН бланк).

- Это образец?

(Злобно набычившись стоя упирается руками в стол) - Нет, это вам!!

(Я) - Так второй дайте.

- Ф-ф-ф-ух. (дает нам второй бланк) Ну вас в жопу (уходит).

Мы с Шуриком недоуменно переглядываемся. Неужели в Петровске дурдом на каникулы распустили? Заполняем бланки, находим регистраторшу, она с ненавистью штампует бланки, выдыхая: «Н-на! Н-на!»

Выходим на улицу, проходим под впечатлением увиденного метров 200, потом переглядываемся, краснеем и начинаем хихикать. Господи, да мы тогда и слова такого «Ахтунг» не знали, а вот откуда у регистраторши взялись такие странные идеи?

***

А еще разок кто-то, вроде Сашка Ковалев, чуть не остался «за бортом». Он должен был лететь праваком у кого-то из товарищей, после чего пересаживался на левое и выполнял тренировочные полеты на себя. На пересадке замешкался. Курсант, бывший слева, уже выскочил, бывший правак сел на левое, командирское место, бортач, дремавший в салоне, проснулся и пошел закрывать дверь. В это время Сашка уже стремительно (высунув язык) приближался со стороны хвоста. Бортач хлопнул дверью, погасив белое табло «Дверь», которое в нетерпении (работали в ужасном цейтноте) гипнотизировал взглядом оставшийся в кабине курсант. Решив, что новый правак (Сашка) уже сел и сейчас, сбросив планшет и взяв карту, заберется в кабину, он запросил предварительный и, сняв самолет со стояночного, «дал по газам». Самолет тронулся, в это время бортач в иллюминатор заметил несшегося к двери Сашку и откатил дверь (ЭЛка была в транспортном варианте). Шурик с разбега махнул в салон, но промахнулся и смог только, оттолкнувшись от порога, кувырнуться на бетон. На пересадке притихли. Самолет набирал скорость, ибо курсант в кабине на табло уже не смотрел - не до того. Сашка кинулся в погоню, подгоняемый спереди зверскими глазами и жестами бортача, который понял, что дело идет к неприятности, а то и к предпосылке к летному происшествию, а сзади нашим улюлюканьем и напутствиями типа: «Жми, Коваль, Сашка давай, сделай его!!!» и т.п. Второй прыжок был удачнее, но самолет уже вошел в разворот, уходя с магистралки на рулежку-перемычку с ВПП. Скрюченные пальцы жадно пытались вцепиться в края проема, но на транспортном варианте проем широкий, и размаха рук не хватило, а одна левая рука удержать Шурку не смогла, лишь сработала как рычаг-доводчик, и Сашка второй раз кувырнулся из двери на бетон под действием центробежной силы. Борттехник в ужасе глядел, как далеко за хвостом уже выкатывающегося на предварительный старт самолета неугомонный Ковалев встает на ноги для дальнейшей погони. С одной стороны, надо предупредить курсанта, рулящего сейчас в кабине, что экипаж неполон и рискует таковым и остаться, с другой стороны отставший Шурик снова набирал скорость, и надо было его ловить в третьем прыжке.

Надо сказать, что на предварительном мы старались не задерживаться и, глянув, не прошел ли садящийся борт ближний привод, запрашивали, не притормаживая, исполнительный и на скорости выкатывались на ВПП, одновременно выводя движки на взлетный. Так было и в этот раз. На предварительном самолет не притормозил, а ускорился.

Шурик уже не бежал и не нёсся - он пластался над землей подобно благородному оленю, запрокинув голову и далеко выбрасывая ноги. Сзади по ветру воздушным змеем трепался планшет-картодержатель. В развороте перед выходом на ВПП горе-пилоту все пришлось притормозить, и Сашка использовал свой шанс. Предварительно вцепившись в ближний к нему край дверного проема, он мощным толчком кинул себя в распахнутые настежь объятия бортача.

Сквозь иллюминаторы правого борта разбегающегося самолета мы с пересадки, тяжело дыша, наблюдали как закрывается широкая дверь и как темный силуэт, по очереди перекрывая иллюминаторы, пробирается на правое сиденье в кабине. РП в это время отвлекся на чью-то посадку и героического забега, частично скрытого от него фюзеляжем Сашкиного самолета, к счастью, не видел.

***

Ну, и еще немного лирики. Заканчивалось летное обучение на Л-410 упражнением 42 КУЛП ВТА-90 (Курс Учебно-Летной Подготовки Военно-Транспортной Авиации от 90 года) с витеватым и загадочным названием «Экзаменационные полеты по кругу, в зону с выполнением тактических приемов по преодолению средств ПВО противника». О как!

В тот день мне выпало лететь экзаменационный полет, крайний на чудесном чешском самолетике Л-410, с заместителем начальника училища полковником Тоцким. Этого полного и сурового дядьку в училище и уважали и боялись одновременно. Попусту он никого не драл, но если кто-то давал повод и обращал на себя внимание Тоцкого - берегись. Немудрено, что перед полетом я несколько переживал (точнее, трясся, как осиновый лист). Плавно дав РУДы, и строго выдерживая направление по оси ВПП, я на установленной скорости приподнял переднюю стойку и верная легкая ЭЛка резво рванулась ввысь. «Убрать шасси», - и целый полковник выполняет мои команды. Самолет легко прет вверх в слегка прохладном сентябрьском воздухе, он знает, что мы с ним летим крайний раз, ему хочется взбрыкнуть, похулиганить, но ему хорошо известно, что суровый дядька справа это вряд ли одобрит и вкатит «трояк» этому «наезднику». А погода стоит замечательная. Мы идем по маршрутной зоне (это полет «в зону» в виде небольшого прямоугольного маршрута) на 1800. Вокруг белоснежная, мощная, как летом, кучевка. Замысловатые сахарно-белые башни с перекинутыми между ними мостиками, крепостные стены с воротами, дома с окнами, зайцы с глазами, сказочные птицы, какие-то совсем немыслимые конструкции, вроде американских горок, окружают мой самолет со всех сторон, встают на его пути, соблазняя немного сойти с маршрута и эшелона, чтобы устроить слалом между ними. Я думаю, каждому летчику знакомо это чувство, когда если не Чкаловым под мостом, так хоть среди облачных конструкций хочется крутиться, слившись с самолетом, чувствуя подъемную силу на его крыльях, не глядя на скорость. Но мне низ-зя, я должен строго выдерживать курс, скорость и высоту полета, постоянно контролируя свое место по радиотехническим средствам и визуально, вести устное счисление пути, отмечать пуском секундомера проход ППМ и протчая, и протчая... А то - ишь, замечтался. Вон и Тоцкий недовольно хмурится и сжимает губы, видать, напортачил я уже чего-то. Самолет пронзает очередное облако, которое внутри уже не белое, а похоже на грязную вату. Потряхивает. Проверяющий скучает, глядя в окно на серую хмарь. Видать, признаки обледенения ищет. Хрен тебе, я все равно раньше замечу и команду на включение ПОС дам.

Самолет выскакивает наружу, в глаза бьет солнце, Тоцкий опускает козырек на переплете кабины. Впереди маячит очередная белая громада с соблазнительной дыркой выше и слева. Сейчас бы газку добавить, штурвальчик резко, но плавно, на себя с одновременным левым креном, а через пару секунд точно так же, но от себя и с правым креном. Как раз бы в центр дырДочки вписался...

«Добавь тягу», - слышу в СПУ. Недоуменно смотрю на полковника. «Ну что ж ты так, режешь по живому, смотри, газку добавил, штурвал на себя и влево и сразу от себя и вправо вписываемся в дырочку. А за ней видишь, следующее окно, как раз ниже, чтоб с эшелона далеко не уйти. Понял? И за курсом следи, чтоб с маршрута не сбиться. Давай». И я дал. Американские горки отдыхают - ведь там невозможно выбрать маршрут, а здесь... Я катился вниз, прибрав РУДы и возносился вверх, сунув их вперед до отказа, ввинчивался в окна и туннели с кренами до 50-60 градусов (говорят, ЭЛка «бочку» делает). Сзади недовольно кряхтел борттехник, а справа, мягко держась за штурвал, счастливо улыбался пожилой полковник.

Но пора снижаться, я с сожалением закончил акробатические выкрутасы и погнал самолет вниз по невидимой наклонной ниточке, выводящей его в створ полосы. «Да-а-а, на «Антоне»» так не повыделываешься», - мечтательно вздохнул Тоцкий. «А раньше, на Л-29, небось, и не так можно было», - поддакнул я. Тоцкий кивнул и вздохнул. У трапа самолета нас встречали зам командира полка по летной, комэска и другие официальные лица. «Ну, как?» - спросил зам командира полка у моего проверяющего. «А хорошо», - мечтательно произнес тот и пошел к метнувшемуся навстречу УАЗику. «Хорошо», - записал мне в летную книжку зам. по летной полка. Так я закончил самостоятельные полеты на Л-410УВПЭ.

***

Впрочем, после контрольного в этот день были еще и два тренировочных (самостоятельных) полета и один полет праваком. И есть повод рассказать еще об одной «летческой» традиции, бытовавшей в то время в Балашовском ВВАУЛ. В конце летного дня РП зачитывал «молитву», в которой благодарил личный состав эскадрильи, наземников и группу руководства за их работу в период летного обучения и поздравлял их с успешным окончанием программы, естественно, в этот день полетами старался руководить сам комэска. Курсанты со своей стороны в крайнем полете (такое было и на втором курсе, и позднее, на четвертом) старались в эфир поблагодарить экипаж и «шефа» за помощь. Самые языкастые проходили по всему личному составу эскадрильи, забираясь и в их генеалогию. За это (засорение эфира) потом на земле огребали «похвалов», что, впрочем, никого не огорчало - еще один курс позади.

Заходим на посадку, впереди между дальним и ближним, висит борт (по-моему, с Вовкой Самарским - Сэмом, что на втором курсе под шторкой до ближнего заходил). Слушаем эфир: «273-й, шасси выпущены, закрылки 18, к посадке готов». «273-й, разрешаю».

- 273-й крайний вылет, благодарю всех за свое обучение, особое спасибо 360-му (шеф), а также 269-му, 270-му, 271-му, 272-му, 274-му (экипаж) прапорщику Зюзюкину (бортмеханик), 320-му (комэска)......

Подходим к дальнему.

- ... 560-му (комполка), 561-му (зам по летной)...

Проходим ДПРМ, приближаемся к ближнему. Борт впереди уже катится по полосе.

- ... а также группе руководства, РП, ОБУ, диспетчеру ОСП, пеленгаторщикам...

Под нами проплывает ближний, крутнулась вторая стрелка на АРК. Надо докладывать готовность к посадке, но в Сэма не вклиниться. Вдруг, чу!, пауза, Вовчик воздуха в грудь набирает, палец метнулся к кнопке «Радио», но тут в эфире обиженный голос: «А про ПРП, что, забыл?»

- ... конечно, же ПРП, а также персоналу столовой, Марине, Ольге, Марии Сергеевне...

Молча садимся, катимся по полосе, в душе легкая досада. Ну Сэм, ну зюкин сын, нам так и не дал свою молитву зачитать, а после посадки уже неудобняк.

Все, впереди выпускной курс и новый самолет.

***

@

***

Я уже пару раз вскользь упоминал о таком предмете, как «авиационная медицина». Было по нему пара лекций на втором и пара лекций + практическое занятие на третьем. Впрочем, все курсанты были бы двумя руками за, если бы этот предмет расширили раз в 10 (за счет тактики, естественно). Во-первых, вел его замечательный мужик, подполковник Литнаренко. В медслужбе училища он был штатным психологом/психиатром. Маленький, носатый, кучеряво-чернявый в очках, он выглядел (да, наверное, и являлся) типичным, образцово-показательным еврейским доктором. Отношение курсантов к нему было сродни отношению к Пивню, уважительно-восторженное. У всех на слуху была история, когда один из курсантов переучился, и у него отправилась в дальнее и бессрочное путешествие его родная крыша. (Тронулся, короче, на волне перестройки). Этот кадр еще заявился к нашему, тогда первому курсу, в баню, построил всех с тазиками и мочалками посреди душевой, после чего толкнул речь. Смысл ее сводился к тому, что пора армии прекращать прожирать народные деньги и переходить на самообеспечение. Полигоны распахать, аэродромы засеять, морфлот оснастить рыболовными сетями, на складах ВВ, ОВ и ГСМ высадить яблочные сады. После этого армия сможет не только сама себя содержать, но и вносить существенную лепту в закрома Родины. Лектора скрутили и доставили в санчасть (жаль, что я в наряде был и этого цирка не застал). На следующий день его с теми же текстами выслушал застенчиво-интеллигентный Литнаренко. «Ну, молодой человек, за чем же дело стало, напишите в обком, в ЦК, там Вашу идею, я уверен, внимательно рассмотрят». «Нельзя терять времени, - горячился привязанный к койке оратор, - пока мы тут с Вами прохлаждаемся, миллиарды народных денег уходят в песок. Надо срочно начинать реализацию моего плана». И пытался дотянуться до тумбочки, в которой лежала тетрадка с его гениальным планом и расчетами. Пролистав тетрадку, Литнаренко спросил: «А позвольте полюбопытствовать, сколько же Вам денег надо для начала Вашей грандиозной перестройки?» «9-10 тысяч». «Ну, вот тысячи три у меня есть, на машину собирал, да чего уж теперь... А еще 6 тысяч Вам мой друг добавит», - и полез в портфель за бумагами. «Он у меня в Саратовском госпитале отделением заведует», - продолжил чудо-доктор, заполняя направление, - «психоневрологии. Но уж Вы, голубчик, меня не подведите, расскажите ему все подробно, как мне только что». Больше чокнутого в училище не видели.

А уж лекции у него были - чудо. Он рассказал нам, почему у парашютисток такие большие ж... тазы, какие продукты можно есть перед полетом, а какие нельзя, и что такое «высотный метеоризм», какие профессиональные болезни и с какой именно стороны подкрадываются к летчику (заодно раскрыв тонкости профилактики геморроя), какие позы для сна рекомендуются курсантам, сидящим за партой и мн. другое.

Оказалось, что горох, перловка, черный хлеб, большое количество овощей или фруктов создают в кишечнике усиленное газообразование. И при подъеме на 2-3 тысячи метров (в кабине, а за бортом все 9-10 тысяч) эти газы создают неслыханное наземными обитателями давление на организм летчика изнутри, что может привести даже к временной (до момента снижения) потере работоспособности. А лечение от этой напасти оказалось простым, но шумным и резко неодобряемым окружающими (поскольку потерять работоспособность в результате лечения мог уже весь экипаж). Также, в зависимости от удаленности области залегания газов, это лечение могло быть как рискованным (для чистоты наружных покровов околоягодичной области), так и невозможным (как при этом выразился самый догадливый из нас: «Сколько не тужься, все равно не пёрнешь»,)

Еще оказалось, что сидячая работа летчика провоцирует раннее ожирение и геморрой. И что с первым надо бороться, занимаясь спортом, или хотя бы пешком передвигаясь по аэродрому. А для профилактики второго есть пара хороших упражнений. Вот, например, «поза льва». Надо встать на стул на колени, упереться в край стола руками и выполнить синхронно два движения: сильно сжать анус и высунуть язык. Потом одновременно язык убрать, анус расслабить. Так 10-15 раз подряд. Упражнение хорошо тем, что его можно выполнять в полете, встав ногами на кресло и упершись руками в край приборной доски... (Пишу и не могу, щас истерика начнется. Представьте себе летчика в полете в «позе льва», жамкающего трусы анусом и высовывающего при этом язык. А в эту секунду стюардесса зашла, или генерал из комиссии заглянул экипаж проведать... Нет, Литнаренко - это прэлэсть. Кстати, попробуйте позу льва, хотя бы просто сидя на стуле, вам понравится).

А для сна сидящему курсанту рекомендованы две позы: «поза кучера на дрожках» (слегка сползти со стула, спина упирается в спинку, шея расслаблена, голова склонилась на грудь, из полуоткрытого рта стекает струйка слюны) и «поза спящего курсанта» (скрещенные руки на столе, голова лбом упирается в руки, слюны добавить по вкусу).

Все это на полном серьезе. «Желающие могут записывать... Вот вы, молодой человек, попробуйте «позу льва»... язык дальше вытягивайте... и сзади интенсивнее, голубчик, интенсивнее, чтобы по штанам было видно...».

А на практическом занятии, к сожалению, единственном, он учил нас спать. Из необъятного (побольше, чем у Жванецкого) кожаного портфеля он извлек магнитофон, вставил кассету, заиграла приятная тихая музыка. «Ваши конечности теплеют, Ваше тело наливается свинцом, веки тяжелеют...» Через 10 минут две трети отдела спало здоровым крепким сном в рекомендованных позах. Остальных Литнаренко попросил не мешать, заниматься тихонько своими делами, «если будете выходить из кабинета (??!!), дверьми не скрипеть и не хлопать». Оставшаяся треть тут же слиняла в чипок. Вернувшись, застали бодрую музыку, просыпающихся товарищей. Из магнитофона лилось: «Вы бодры, свежи, Ваши мышцы упруги, вы чувствуете себя отдохнувшим...»

Теперь понимаете, почему авиационная медицина была нашим любимым предметом? А вы цирк, цирк...

***

Дело было в 1986 году в городе Ртищево. Я сам при этом грандиозном событии не присутствовал, поэтому могу быть в чем-то не точен.

А история началась с того, что одному нашему товарищу (по этическим соображениям фамилию не называю) в связи с регулярными полетами в зону на пилотаж и испытываемыми при этом перегрузками явно не хватало питания по реактивной норме, содержание калорий в котором ему определил Министр Обороны СССР, и он решил пополнить свой рацион дополнительными калориями.

В то время, когда мы осваивали самолет Л-29, очень многие ребята с нашего курса не ели шоколад, который выдавался, а собирали его с целью угостить своих девушек, сестренок, и т.д. и поэтому у многих на руках было достаточно большое количество плиток, которые периодически выставлялись на кон в пари, которые заключались на курсе!

В общем, наш товарищ Герасим (имя вымышленное) решил выполнить собственную продовольственную программу, и заключил пари на 10 плиток шоколада. Условия спора были следующими: Герасим должен был в абсолютно голом виде продефилировать от казармы эскадрильи до общественного туалета и обратно, в одну сторону это метров 700, скорость дефиле, насколько я помню, не оговаривалась.

Выполнив это условие, Герасим становился счастливым обладателем очень вкусного, калорийного и крайне полезного для молодого растущего организма продукта питания.

Выходной день гарнизона Ртищево проходил в спокойном, неторопливом ритме, по улицам военного городка прогуливались молодые мамы с колясками и влюбленные пары, кто-то занимался в спортивном городке, кто-то загорал, а кто-то просто убивал время за праздными разговорами и пустым трепом в курилках. На улице было достаточно людно. Сначала был уговор бежать в летных ботинках, шлемофоне, очках и кислородной маске, ну и в шевретовых перчатках... После долгих споров сошлись на шлемофоне, "шевретках" и летных ботитнках! Как я уже говорил, ответственным по "эскадре" был ст. лейтенант МОЛТ..., шеф Герасима, он в ленкомнате с кем-то "резался" в шиш-беш, и на происходящее не обращал внимания. Он не мог даже в страшном сне представить, что уставшим от полетов и безделья курсантам, может такое взбрести в голову!

Первый выход Герасима закончился ничем из-за того, что вся "эскадра" выбегла на крыльцо, и стала орать... По требованию "бегуна" ее водворили назад в спортзал, но "по секрету" сказали, когда Герасим побежит, то скажут...

Вторая попытка. Герасим выходит на крыльцо как боксер на ринг в наброшеном "халате" (шинели), резким движением смахивает ее с плечей, и.... Дальше вы уже знаете. Вот только когда он побежал, вся "эскадра" выскочила на улицу, и раздался такой "рев", что дежурный по полку, сидевший в другой казарме, подпрыгнул, и взглянув в окно, схватился за пистолет и выскочил... (по рассказам очевидцев).

Да, еще один момент. Рядом со спортзалом, где мы размещались, было офицерское общежитие, в котором жили семьи офицеров, а ихние молодые жены прогуливались с колясками по алейке... И тут ТАКОЕ! Все разбежались в мгновенье.

Ну вот, Герасим бежит, а впереди него наш нештатный фотокорр Боря, печатлеет для истории этот забег! Да, еще когда ответственный по "эскадре" ст. лейтенант МОЛТ... услышал этот "рев", и выскочив на улицу, увидел, что его курсант "совершил", его словами было: "Меня здесь не было вообще, и никто меня не видел!" и ищез. Он быстро сориентировался в сложной обстановке и принял единственно правильное решение! Понятно, что лучше быть наказаным за отсутствие, чем за присутствие при таком бардаке...

А забег тем временем продолжался... Герасим с Борей скрылись за углом казармы, а за ними и дежурный по полку! "Все, попали!" - выдохнула толпа и потихоньку начала "рассасываться", от греха подальше...

Прошло какое-то время, и из-за казармы появляются трое: первым идет Герасим в Борином галифе, за ним сам Боря в кителе х/б, семейных трусах и сапогах, замыкает шествие дежурный по полку с конфискованым фотоаппаратом... Вот только не помню, был ли у него в руках пистолет? Когда он бежал за "бегуном", то пытался лихорадочно вытящить его из кобуры... Тут народ понял, что "забег" закончен, а сейчас можно "загреметь" еще и как свидетелем или соучастником, быстренько разбежался...

Долго еще искали шефа Герасима, и в его лице ответственного по "эскадре", пытались найти организаторов и свидетелей, но это было уже потом, а этот случай уже вошел в историю, хоть и документальных кадров фотоархива не осталось (пленку засветили). Только воспоминания свидетелей и участников... История эта закончилась походом нерадивого курсанта на Совет Училища, где его хотели отчислить за аморальное поведение, но спасло его то, что папа командовал полком военно-транспортной авиации, и ему удалось спасти своего сына. Ну и естественно горечь от неприятностей, которые после этого пришлось пережить нашему другу, подсластил честно выигранный им шоколад! А эта история вошла в золотую коллекцию проделок выпускников БВВАУЛ.

Еще помнится, когда залетели в Тамбов и устраивались в гостинице, то встретили курсанта-"тамбовца". Тот узнав, что мы из Балашова, спросил: "Это у ВАС в училище курсанты ГОЛЯКОМ бегают?!" Надо было видеть выражение на его лице!

***

Китайский термос

(из цикла "Невеселые рассказы")

- А все-таки, деликатный ты парень, - заметил Николай.

- Да, я такой! Прямо не мужчина, а облако в штанах.

- Какое еще облако?

- Кучевое. Балла два-три. Имени Вэ Вэ Маяковского.

- А-а-а, ты вот о чем... - догадался Николай, - опять эти... интеллигентские штучки...

- Нет, ну вы скажите, я ему стихи читаю, а он еще и обзывается?! Запомните, товарищ старший лейтенант, Владимир Ильич Ленин учил, что интеллигенция - говно. Стало быть, мы с тобой, да-да, нечего кривиться, мы с тобой - тоже интеллигенция, но не простая, а народная. Так сказать, плоть от плоти.

- От какой еще плоти?

- Ты - от крайней! Чего пристал, не видишь, магнитофон починяю?

Мы сидели в комнате офицерского общежития. Серенький зимний день растворялся в сумерках, сухой снежок шуршал в листьях старой липы за окном и через открытую форточку влетал в комнату. Было тихо и уютно, на столе горела настольная лампа, на экране осциллографа прыгал зеленый лучик. Пахло канифолью и обычным для военного общежития запахом - кожей, сапожным кремом и новыми шинелями.

- Долго тебе еще? - спросил Николай, прихлебывая из кружки зеленый чай, - разговор есть.

- Да нет, неисправность я нашел, «электролит» потек. Сейчас я вместо него танталовый поставлю, и все будет, как надо.

- А чего он потек? - проявил любознательность Николай.

- Как же ему не потечь, - хмыкнул я, - если он сделан на Ереванском заводе? Чудо, что еще до сих пор проработал...

- А сразу танталовый поставить было нельзя?

- А, знаешь, почем ныне тантал? Дорог он, тантал-то, не укупишь! Только на оборонный щит!

Я закончил паять, воткнул вилку в розетку и нажал кнопку «Воспр.» «Па-а-а острым иглам яркого огня-у-у...» утробно взвыл магнитофон.

- Тьфу, бля, еще и смазывать придется! - сплюнул я. - А с чего это ты решил, что я сильно деликатный?

- Ну, как... - неожиданно серьезно ответил Коля, - живем мы в одной комнате вот уже, почитай, два месяца, а ты вот про себя все рассказал, а мне ни одного вопроса не задал, что я такой, кем служу, и вообще...

- Во многия знания многия печали! - хмыкнул я. И потом, советский офицер должен сочетать широту души со сдержанностью! Вот ты - старший лейтенант, а голова седая. Не куришь, пьешь только зеленый чай. На половое довольствие не встал, по всем признакам - явный враг. А вдруг ты меня вербовать будешь?!

- Тебя - вербовать?! - поперхнулся чаем Николай, - тебе бы в замполиты, а ты со своими локаторами возишься, надо же, какой талант пропадает!

- Не могу. Военно-врачебную комиссию на комиссара мне не пройти: железы внутренней секреции желчь вырабатывают в недостаточном количестве. Так что я ограниченно годен к военной службе - только на инженерно-технические должности...

- Ну ладно, - вздохнул Николай, - языками с тобой меряться бесполезно, это-то я за два месяца усвоил, а все-таки, поговорить с тобой хочу. Точнее, рассказать кое-что и посоветоваться. Ты как?

Я положил паяльник и обернулся.

- Коль, ты извини, что я дурака валяю, я же не знал, что ты серьезно. Ты начинай, а я пока с магнитофоном закончу, ладно?

- Ладно, - сказал Николай, - чай будешь?

- Потом. Ты рассказывай, а я пока закончу с магнитофоном.

Николай взял со стола свой большой серо-голубой китайский термос и кружку, поставил их на тумбочку и лег, заложив руки за голову. Я заметил, что в таком положении он мог лежать часами. Я как-то попробовал, но больше пяти минут не выдержал.

Николай налил себе чаю и начал рассказывать. Говорил он ровным, глуховатым голосом, почти без интонаций и без пауз, какие обычно делают люди, обдумывая следующую фразу.

- Началось все в Афгане. Хотя нет, так ты не поймешь, на самом деле все началось гораздо раньше. В общем, я буду рассказывать, как смогу, а уж ты, если чего не поймешь - спросишь.

Со своей будущей женой я познакомился в Сухуми, но тогда я еще и в мыслях не держал, что она будет моей женой, да я и вообще жениться не собирался, но она решила по-своему. Она всегда все решала по-своему. Да...

Это бы мой первый офицерский отпуск, по случаю мне досталась путевка на турбазу, в ноябре никто ехать не хотел, ну, а мне было все равно. Там и познакомились. Она была из Ленинграда, от какого-то КБ, не помню сейчас. Ну, как обычно, курортный роман, хи-хи, ха-ха, винцо, шашлычки, в море ночью, правда не купались - уже холодно было. Держала она себя строго, ну, а мне особенно и не надо было, так отдыхали вместе, и все. Она уезжала первой, я поехал до Сочи ее проводить, и она у меня адрес попросила.

- Да я ж в гарнизоне живу, - говорю.

- Ничего, ты что, не хочешь, чтобы я к тебе в гости приехала?

- Да пожалуйста...

На Новый год она взяла и приехала, ну, тут уж и дураку все ясно станет. Хорошо, мне полк сразу квартиру дал, однокомнатную. Вскоре и поженились.

Я ее все спрашивал, чего ты в гарнизоне делать-то будешь? Здесь же глухомань, скука, а она смеется: «Тебя любить! Не возражаешь?» Ну, так и жили...

А у летчика, особенно молодого, какая жизнь? Если не на полетах, то на тренажере или в нарядах. А Людмила - все время дома, одна. Я не сказал, что ее Людмилой звали? Да, Людмилой... Но она почему-то свое имя не любила, я ее Люсиндой звал, а когда сердился - Люсиндрой. Ни с кем из лейтенантских жен она не сошлась, да и было их совсем немного - народ в основном холостой был, а работать она не захотела, да и не было для нее в гарнизоне нормальной работы, а до ближайшего города - час на истребителе лететь.

И вот, смотрю, заскучала моя Люсинда. Офицерские жены ведь почему не скучают? Стирка - глажка - готовка - уборка, потом - дети. А уж с ними - совсем прощай свободное время, только бы до кровати вечером добраться!

А у нас детей не было. Я как-то ее спросил, почему. А она хмыкнула и говорит:

- Так это тебя надо спрашивать, а не меня! Может, ты что делаешь не так?

Ну, я и зарекся такие вопросы задавать.

А потом она стала из дома уходить. Вечером со службы прихожу, а ее нет. Спрашиваю, где была, а она: «А что? У знакомых. Не сидеть же мне в четырех стенах круглые сутки!» А потом по гарнизону и разговоры поползли... К тому времени мы уже совсем мало общались, точнее, она со мной говорила только по необходимости, ну, а я с разговорами к ней тоже не лез.

И вот тут подошла моя очередь в Афган лететь, и я, - поверишь? - обрадовался. Войны я не боялся, летал не хуже других, ну, и попробовать себя хотелось в реальном бою, но самое главное было не это. Надеялся я, что в семье у нас что-то изменится, ну, все-таки на войну еду. Умом понимал, что зря надеюсь, но вот цеплялся я за эту командировку, думал, вернусь, и все опять будет хорошо...

Про Афган особо рассказывать нечего. Летали, как все. Особых боев не было, ну, так, бывало, мы по духам постреляем, они по нам. В основном, извозчикам работали, хотя пару раз было...

Однажды подняли нас на поддержку пехоты, они никак речку какую-то форсировать не могли. На том берегу башня стояла, древняя, без крыши, но прочная очень. Вот духи оттуда огонь и вели. Не давали пехоте подняться. Ну, прилетели мы, начали НУРСами стрелять, да без толку - стены толстые, а в бойницу не попадешь. И тут ведущий наш изловчился и НУРС положил внутрь башни, через крышу. Фухнуло там, огнем плеснуло - и стихло все. А меня почему-то мороз по коже подрал.

Второй раз, помню, летим на точку уже порожняком и вдруг командир мой (я тогда еще на правой чашке летал) как закричит:

- Держи!!! Я ранен!

Я ему в ответ: «Держу, куда ранен, командир?»

- В ногу! Ступню оторвало!

У меня, поверишь, камуфляж за секунду от пота промок. Поворачиваюсь к нему:

- Перевязаться сможешь? Давай подсядем!

А он вдруг как засмеется:

- Отставить! Иди на точку!

Я вертушку держу, а сам на него поглядываю и боюсь под ним лужу кровавую увидеть, а крови-то и нет.

Сели быстро, я к нему, а он меня отталкивает:

- Ты чего лапаться лезешь?!

- Ты ж раненый!

- Вылезай, увидишь, какой я раненый...

Ну, выбрался я из вертушки, смотрю, командир вылезает. Нога, вроде, цела, но хромает как-то странно.

- Куда ранили-то?

А он дурным смехом смеется: «В ботинок!»

Я пригляделся, а у него пулей или осколком, не знаю уж, каблук на правом ботинке начисто срезало.

Командир мой потом три дня пил, стресс снимал... А вообще-то такие случаи, в общем, были редкостью, больше донимали жара, пыль, еда неважная. У меня тогда шло все благополучно, сначала на левую чашку пересел, потом пообещали звено дать, на «Красную звезду» послали, это мы раненых с высокогорья вытаскивали, вот там действительно страшновато было...

И вот, подошел срок, и к нам заменщики прилетели. Мне заменяться было рано, а многие улетали. Ну, новеньких разобрали по ДОСам, у кого что было - все на стол. Одни радуются, что у них все закончилось, дела сдадут - и в Союз, а другие - что, наконец, добрались до места, а здесь и люди знакомые и работа, в общем, привычная.

Ко мне тоже новенького подселили, да какой он новенький? Я его еще с училища знаю, в одной эскадрилье учились.

Ну, сели, выпили-закусили, как полагается. Он про гарнизон наш рассказывает, я - новости местные, кто как летает. И тут я его спрашиваю: «Ну, как там моя? Видел ее?»

- Видел, - говорит, - а сам глаза отводит.

- Ну, чего ты крутишь? Говори, не молчи, прошу тебя.

- Извини, Коль, не знаю, как сказать. А молчать тоже, вроде, нечестно. Ну, не ждет она тебя...

- Та-а-ак... Кто?

Сослуживец назвал фамилию. Майор штабной. Тот самый, про которого еще в Союзе болтали. Понятно.

- Ну, спасибо тебе, что не скрыл. Ты спать ложись, а я пойду, прогуляюсь.

- Я с тобой!

- Да ты что подумал, дурень? Что я из-за бабы сейчас стреляться пойду? Забудь.

- Не врешь? А то я... это...

- Да пошел ты в жопу! Что ты в самом-то деле? Пойду. Похожу, подышу, подумаю, как жить дальше. Понял?

- Ну, смотри Колька!

- Ладно-ладно, мать Тереза, давай допьем, что осталось, и все, кончен разговор.

Вышел я из своего ДОСа, оглянулся, а в каждом окошке свет мерцает, где музыка бренчит, где уже поют, где ржут во всю глотку. Идти некуда, пить не хочу, говорить ни с кем не могу. Пойти в вертолет лечь, так стоянки под охраной, еще пристрелят сдуру. Походил пару часов, да к себе пошел, приятель мой уже спал, а я до утра лежал - думал...

С восходом солнца - пьянка не пьянка, а полеты - в полный рост, тут уже о своем думать некогда, только к вечеру освободился - и в штаб.

С «фиником» я все решил в два счета, он у нас чужой был, ему ничего объяснять не надо. Отдал рапорт насчет денежного довольствия, и к замполиту.

Повезло, замполит оказался на месте, и, как всегда, пил чай из своего знаменитого китайского термоса, говорили - трофейного.

- Разрешите, товарищ подполковник?

- А-а-а, сталинский сокол! Заходи. Чай будешь?

Это у замполита такая привычка была - всех чаем угощать, всегда заваривал сам, в термосе, а на столе держал стопку пиал, для гостей.

- С чем пожаловал? Как летается? Чего зеленый такой? Колдырил вчера, что ли? Ты, вроде, не склонен...

- Никак нет, не пил, спал плохо... Ахмят Ильясович, я по личному вопросу. Мне нужно развестись с женой. Как это сделать?

- Та-а-ак... Прямо здесь, в Афгане?

- Да. Прямо здесь.

- Поня-а-атно.... Замполит почесал лысину.- Сейчас я вопрос задам, а ты подумай, отвечать тебе на него или нет. Имеешь право не отвечать, но я все-таки спрошу. Причину назвать можешь?

- Могу. Супружеская неверность.

- Кто?

Я назвал фамилию.

- А ты не думаешь, что... - тут замполит осекся, видно что-то вспомнив, и не закончил фразу.

- Я понимаю, товарищ подполковник, что мой рапорт портит показатели полка, но...

- Чудак ты, - перебил меня замполит, - сам знаешь, на какую букву. Если я, замполит полка, на эти бумажки - тут он поднял со стола какую-то папку и швырнул ее обратно - клал, кладу и буду класть, то уж тебя это чесать не должно совершенно. Ты о другом подумай. Ты вот молодой, только служить начинаешь, ты хоть подумал, что с тобой за этот развод кадровики сделают? Знаешь, какая разница между кадровиком и слоном? Не знаешь? А я знаю! Кадровик может больше насрать!

- Ахмят Ильясович, товарищ подполковник, да поймите вы, ну, не могу я с ней больше, тошно мне!

- Ладно-ладно, не ори, не на трибуне. Ты иди пока. А я когда в Союз буду звонить, узнаю, что да как, обещаю. Сам ко мне не ходи - вызову. Допивай чай и иди. И смотри, без глупостей. Ты знаешь, о чем я. Если что - отправлю верблюжачье говно возить! Ну, чего ржешь? Иди, летай.

Недели через две замполит меня и правда вызвал. Сунул в руки пиалу с чаем и папку.

- Вот. Образцы документов, перепишешь - отдашь мне, я отправлю, куда надо.

- Спасибо, товарищ подполковник, разрешите идти?

- Куда?! Хочешь, чтобы полштаба узнало? Сиди, пиши здесь, ты мне не мешаешь. И чай пей, доктора говорят, зеленый - самый полезный...

И вот, написал я все бумаги, вложил их в папку, и когда отдавал замполиту, еще подумал: «Ну, все. С этим - кончено». Но это я тогда так думал...

Прошел, наверное, месяц или около того. Летали мы очень много, шла войсковая операция, уставали мы страшно, толком не ели, да и выспаться не получалось. И вот однажды на предполетных указаниях что-то мне особенно паршиво стало, во рту горечь - не сплюнуть, правый бок тянет и голова кружится, но стою, терплю, думаю, на улице полегче станет. Вдруг ко мне доктор подходит и за руку берет, а у него руки как лед. Я и говорю:

- Степаныч, ты не заболел часом? Больно у тебя руки холодные!

- У меня-то как раз нормальные, - отвечает врач, а вот у тебя - жар!

- Товарищ командир, старшего лейтенанта Костина к полетам допускать нельзя! Ему нужно срочно в санчасть. Разрешите?

И вот идем мы, меня доктор под руку ведет, а у меня такое ощущение странное, будто части тела живут своей жизнью. Ноги сами куда-то идут, руки машут, легкие дышат, а сам я, ну, душа что ли, как бы отдельно от всего этого находится и со стороны наблюдает. До санчасти дошли, я на койку сел, нагнулся, чтобы ботинки снять, и сознание потерял.

В общем, оказался у меня гепатит, желтуха. Черт ее знает, откуда. И так мне паршиво было, что я почти ничего и не помню. Иногда сознание возвращалось, но это еще хуже... знаешь, нам в детском саду на сладкое фруктовое желе давали, ну, в формочках такое, трясучее, красное и синее. Так вот, когда у меня жар был, мне казалось, что я - то самое красное желе, а когда температура спадала, и лило с меня как после бани, что синее...

Ну, первым бортом меня в Союз вывезли. Когда к самолету носилки несли, я в себя пришел. Смотрю, а рядом наш замполит стоит и мне в руки свой термос сует.

- На, - говорит, - возьми, я там китайский зеленый заварил, тебе теперь обязательно чай нужно...

Не поверишь, вцепился я в этот термос мертвой хваткой, к себе прижал, так и летели. Когда совсем паршиво становилось, я к нему щекой прислонялся - он прохладный... И в госпитале он со мной все время был, его никто не трогал, а я с ним - как ребенок с плюшевым медвежонком...

В общем, провалялся я в госпитале два месяца. В Афган меня уже отправлять не стали, дали отпуск при части и отправили по месту прохождения. А при выписке доктор сказал:

- Ну, старлей, считай, второй раз родился. Ходил ты по самому краю, но - вытянули, и почти без последствий. И запомни: если жить и летать хочешь, никакого спиртного. Пей чай из своего термоса, соблюдай диету и не волнуйся.

Так что я, как видишь, указания врачей соблюдаю строго. Только вот как бы еще так жить научиться, чтобы не волноваться?

Вернулся я в гарнизон, а квартира пустая. Ушла Люсиндра и вещи свои забрала. Очень она внимательно и аккуратно к делу подошла, ни одной своей мелочи не забыла. У меня сначала такое ощущение было, что квартиру обворовали, потом прошло, конечно.

Первое время я ничего не делал - просто лежал целыми днями, в потолок смотрел, телевизор не включал, книг не читал. Тебе этого не понять, как можно от людей устать. Ведь сначала Афган был, где друг у друга на головах жили, потом палата больничная... А здесь - ты один, и главное, тишина. Вот по тишине я больше всего стосковался за эти месяцы. В лесу еще хорошо было, там в одном месте старая вырубка под ЛЭП молодыми елками заросла, земляники там было...

И вот как-то утром сижу дома, и вдруг посыльный прибегает: «Товарищ старший лейтенант, вас в штаб вызывают!»

В кабинете замполита сидит какой-то незнакомый полковник.

- Товарищ старший лейтенант, вот тут один гм... документ поступил, ознакомьтесь.

Начинаю читать, и сначала ничего не понимаю. Потом на подпись глянул: ба-а-а, да это же моя Люсиндра постаралась! На двух листах, мелким почерком. Ну, там много чего было, я все не запомнил. Но было там, например, такое. Дескать, я трус и в Афгане специально гепатитом себя заразил, чтобы не воевать, а замполит наш, Ахмят Ильясович, меня прикрывал. А уйти ей от меня пришлось, потому что я импотент, и вообще жить со мной было нельзя, потому что я ей денег не давал, а работу она найти не могла...

Полковник дождался, пока я все это прочитал, и спрашивает:

- Что можете сказать по поводу того, что вы прочитали?

- В сущности, - говорю, - ничего, товарищ полковник.

- Как ничего?!

- А так. Что я себя гепатитом не заражал, доказать не могу, а то, что я не импотент, доказывать не хочу, тем более в штабе. Остальное все в том же роде.

- Понятно, - говорит полковник, - вы свободны, а мы будем думать.

Больше я этого полковника ни разу не видел, кстати, до сих пор не знаю, кто он такой, но подумал он хорошо, крепко. После этого разговора служба у меня совсем странная пошла. На должность не ставят, летать не дают, и не говорят, почему. И никто со мной разговаривать не хочет. Командир занят все время, замполит только плечами пожимает. И так полтора месяца.

А потом вдруг вручают мне выписку из приказа: «Назначить на должность офицера боевого управления», и - к вам. Кадровики все сделали грамотно: при назначении с повышением согласия спрашивать не надо, вот они и не спросили. Командир, видно, все с самого начала знал, но ждал, пока бумаги обернутся. Ну, вот, там я квартиру сдал, вещи, что смог, продал, остальное просто оставил, и в общагу, пока здесь жилье освободится. А когда оно освободится? Хорошо еще вот с тобой в одну комнату попал...

И должность эта... - тут Николай впервые повысил голос, - Не могу я! Понимаешь? Ну не могу! И боюсь! Один раз уже опасное сближение было, боюсь, столкну кого-нибудь. Они мне на разборе знаешь, что сказали? Что я в уме теорему синусов неправильно решил, или косинусов, не помню...

- А ты к нашему командиру не ходил? - спросил я.

- Ходил... Только меня здесь никто не знает. Командир сразу личное дело мое взял, полистал и даже слушать не стал, говорит: «Идите, служите!» Видно, понаписали там, постарались на совесть...

- Что же ты решил?

- Завтра в гарнизон приезжает новый Командующий, знакомиться с полком. Он будет личный состав опрашивать, и я ему подам рапорт, чтобы на летную вернули!

- А сможешь? К Командующему так просто не подпустят...

- Смогу! У меня другого выхода нет. Что скажешь?

- Что ж тебе сказать? Был бы верующим, сказал «С богом!», а так просто удачи пожелаю... Ты все правильно решил...

Как Николай подавал рапорт, я не видел - наш батальон стоял далеко на левом фланге. В общежитие он вернулся поздно вечером.

- Ну, как? Подал рапорт?

- Подал-подал, - устало улыбнулся Николай.

- И что?

- Да как тебе сказать... После построения прибежал какой-то подполковник, велел в штабе ждать. Прождал я часов до шести, потом вызвали. Командующий спрашивает: «Почему отстранили от летной работы?». Командир полка с замполитом переглянулись, командир и говорит:

- Товарищ командующий, он после гепатита, есть сомнения, что летать сможет.

- Подготовить документы, завтра направить в ЦНИИАГ! Если врачи дадут добро, к полетам допустить!

Так что, завтра с утра еду...

Утром Николай уехал в Москву, а я по уши ухнул в служебные дела. Полк готовился к зимним учениям с выездом на полигон, поэтому я обычно ночевал на точке, а когда было свободное время, уезжал в Москву. Однажды вечером, проходя мимо общежития, я заметил в окне своей комнаты свет. Приехал!

Николай собирал вещи. Две большие сумки стояли у двери. А третья, раскрытая, стояла на кровати.

- Ну, как? - не здороваясь, прямо с порога спросил я.

- Годен! - протягивая мне руку, улыбнулся Николай.

- Как прошло?

- Сейчас расскажу. Чай будешь?

Мои документы в штабе мне почему-то в запечатанном конверте дали. Но сначала я на это внимания не обратил. Ну, мало ли? У штабных везде свои порядки. А потом задумался: углубленный медосмотр я проходил много раз, знаю, как это делается. А тут как-то странно все пошло. Какие-то беседы непонятные, тесты, вопросы задают какие-то левые, не было ли у меня в роду психов или припадочных... И тут до меня начало доходить, что в том конверте было. Решили меня по «дурке» списать, а то и в психушку устроить.

Что тут сделаешь? Решил я со своим лечащим врачом поговорить. Дождался, когда он в ординаторской один остался, ну и рассказал ему все, ну, как тебе. Он помолчал, а потом и говорит:

- Это хорошо, что ты мне все рассказал, а то меня твои документы, признаться, удивили.

- И что теперь со мной будет?

- Знаешь, у нас тут военный госпиталь, а не бордель, и проституток нет, ну, почти нет... Что твои анализы покажут, то в заключении и напишем. Это я тебе обещаю. Ну, и написал «Годен к летной работе на вертолетах без ограничений». Сдержал слово.

Я как только документы получил, сразу в штаб ВВС округа позвонил, направленец меня знал.

- Товарищ полковник, старший лейтенант Костин, есть заключение ВВК.

- И что там?

- «Годен без ограничений»!

- Хм... Ты где сейчас?

- В Сокольниках.

- За час до меня доберешься?

- Так точно!

- Ну, давай, пропуск я закажу.

Ну, собрал я вещи, и ходу! Даже врача поблагодарить не успел, не нашел его. Взял такси на последние, и на Хорошевку.

Направленец меня уже ждал.

- В Торжок поедешь?

- На летную?

- Да, на Ми-8, на правую чашку.

- Поеду!

- Как на правую?! - перебил я, - это же все сначала!

- Неважно. Главное - летать буду, а там - налетаю, что мое. Ну, все, вроде собрался, полчаса до автобуса, надо идти.

- Термос забыл...

- Нет, не забыл. Это тебе. На память и на удачу. Не бойся, на нем зла нет.

- А как же ты?

- У меня там все будет по-новому. Старая память и старая удача пусть останутся здесь...

Я помог ему донести сумки до автобуса, и он уехал.

Я оставил ему свой московский адрес и телефон, он обещал написать мне в гарнизон или в Москву, когда устроится и обживется, но не написал и не позвонил.

Вскоре я получил новое назначение, и уехал их этого гарнизона. Серо-голубой китайский термос с металлической ручкой поселился у меня на кухне.

Однажды я простудился и не пошел на службу. В шестом часу вечера, в самый тревожный час суток я стоял на кухне и смотрел на красное закатное небо, перечеркнутое дымами заводских труб. Вдруг за спиной что-то громко щелкнуло. Я оглянулся.

Под термосом на скатерти расплывалось темное, в сумерках похожее на кровь пятно.

У меня перехватило дыхание, неожиданно и страшно дало перебой сердце, и я вдруг понял, что с этой минуты писем и телефонных звонков от старшего лейтенанта Николая Костина ждать бессмысленно.

***

Как меня в беспредельщики записали. История в двух частях

Часть первая

Наплевательское отношение

Вот бывают такие дни, когда все с самого начала идет не так. Именно таким и был этот день. Началось с того, что мы ждали выброски одного из полков Кировобадской дивизии на площадке «Герань» с 5-и утра. Дождались. Хотя и в 7 вечера, так как то у десантников чего-то не того было, то ветер не тот, то звезды не так расположились, то летчики еще не пообедали (у летунов с этим строго). Потом наш метеоролог нечаяно послал десантного комдива на четыреста двадцать три веселых буквы. А что, он сам был виноват, приехал к нам на своем УАЗике, сонный водила чуть теодолит не снес, а под теодолитом наш метеоролог дремал. Ну, он мужику, который из УАЗика вылез, изложил все что он об нем думал, в весьма замысловатых идиоматических выражениях, коих знал немало, все-таки 20 календарей у человека. Этот мужик стоял как зачарованый, вслушиваясь в неслыханые прежде обороты великого и могучего. Все пять минут стоял, не шевелился. Не слыхал он еще, чтобы его водителю обьясняли, сколько стандартных изобар он должен запихнуть, и куда, а его самого и родню просклоняли с какими то «фрактонимбусами». Поэтому он просто сказал «Извини, мужик», и спросил, кто тут штурман. Мы там все были в летных техничках и пилотках, так что понять, кто есть ху, было весьма сложно. После чего снял куртку и оказался полковником-десантником, комдивом (для тех кто не знает, в ВДВ полковник - Большой Белый Человек, Царь, Бог и Воинский Начальник. В одном лице.) Но это в ВДВ, а мы-то ВТА. Так что он тихо-мирно побеседовал с нашим штурманом-капитаном и уехал (прямо по расставленым мной дымовым шашкам, козел!), а мы продолжали ждать. В конце концов выброска состоялась, после чего нам обьявили с аэродрома, что если мы не взлетим в течении часа, то застрянем тут на все выходные. И это при том, что до аэродрома около часа езды.

Заторчать в Кировобаде на все выходные не хотелось никому (кто в ихнем «профилактории» хоть пару ночей в апреле провел, тот поймет). Поэтому мы побили все рекорды и прибыли на аэродром за 40 минут вместо часа. Кто ездил в тех местах на машине, тот оценит. С учетом того, что у нас были совсем не гоночные машины, а Урал и ЗиЛ кунг-радиостанция. Вьехав на аэродром, мы обнаружили наш Ил-76 с открытой рампой и экипажем возле, исполняющим зажигательный танец «Мы уже затарились коньяком и сильно хотим домой, где вас козлов носит!!!» В самолет заезжали сходу, швартовались во время руления, но все-таки взлетели вовремя. После чего вся наша наземная команда дружно завалилась спать. Хеппи энд. Точнее, я так думал. Как оказалось, все только начиналось.

Началось с того, что один из двигателей «погнал стружку», и его, как положено, вырубили. Для Ил-76 это не страшно, на трех движках он запросто летит и садится, а вот после посадки его нужно чинить. Ну а чинить нужно там, где для этого есть база. А база у нас дома, так что нас просто перенацелили на наш домашний аэродром, чему кое-то был безмерно рад, но лично мне туда не очень хотелось, ибо там был «великий и ужасный» Гена.

Тут нужно обьяснить, кто же такой Гена, и почему я бы предпочел его не видеть. Гена - это матерый человечище, по должности - наш начальник штаба полка, по званию подполковник. Когда командир представлял его первый раз перед строем полка, то в конце построения Гена подошел к строю управления и произнес следующее:

- У нас в деревне все болели менингитом и умирали. Те, кто не умирал - становились идиотами. Лично я - выжил.

Все вежливо посмеялись этой бородатой, как мы тогда думали, шутке. Как же мы ошибались! Гена действительно был идиотом. Причем наихудшей его разновидностью «идиот деятельный, с инициативой». Он начал лезть во все дыры и приказы, оставляя после себя бардак и сумятицу. Это быстро оценили, и после пары партсобраний и «разгонов» от командира, его сферу деятельности максимально сузили. Он занимался только тем, чем кроме него заниматься не мог никто, что сводило к минимуму его разрушительный эффект. Проблема была в том, что мой расчет десантного обеспечения был подчинен непосредственно ему, и только ему. Поэтому каждое утреннее построение заканчивалось одинаково:

- Вольно, разойдись! РДО - ко мне в кабинет.

После чего мы во главе с Геной шли к нему в кабинет. Зайдя в кабинет, он обычно говорил нам чтобы мы сели к столу, потом снимал фуражку, вешал ее на вешалку и говорил:

- Я сейчас...

После чего выходил из кабинета и... пропадал. Срок пропажи мог варьироваться от 20 минут до 4-х часов (больше мы не ждали, ибо - обед!). Ко всему у него были проблемы с кратковременной памятью, он вполне мог зайти в кабинет через пару часов и поинтересоваться, какого, собственно, мы тут сидим, вместо того чтобы повышать и укреплять оброноспособность. А мог и не сказть. Поэтому просто уйти было рискованно. Так что мы заполняли этот досуг как могли - делали ставки, через сколько он вернется, играли в «морской бой», «балду» и «нарды по переписке». В общем, доставал он нас изрядно, спасение было одно - полеты, поскольку Гену старались держать подальше от самолетов и вообще аэродрома.

Чтобы меня не обвинили в пристрастности, одна маленькая история. Однажды я стоял дежурным по штабу. Приехали к нам проверяющие из штаба ВТА в количестве 2-х штук, подполковники. Проверяли он планы развертывания, карты, и прочее хозяйство начальника штаба. Один из них, интеллигентного вида человек в очках с тонкой металлической оправой, даже попросил меня помочь принести из секретки тубусы к картами (в тубусах этих лежали склейки карт, в длину такой тубус имел метра четыре и весил немало). После чего они с Геной засели у него в кабинете и начали его проверять. Сначала все было тихо, затем все чаще стали доноситься приглушеные дверью громкие голоса, сильно напоминающие «А кто брал? Папа Римский брал?!» Затем дверь с треском распахнулась, и из кабинета вышел подполковник, в котором из всего его интеллигентного вида остались только очки (да и те, казалось, раскалились докрасна). Подойдя к дверям, он достал сигареты, закурил, и почему-то обращаясь к глазку в дверях, прочуствованно произнес:

- Ну, идиот! Ну где, где они только таких находят!!!

Как будто глазок знал на это ответ. Но поскольку ответа не последовало, глазок, видимо, был не курсе. Так и не дождавшись ответа, подполковник вышел курить на улицу.

Пока полк был дома, еще было терпимо, нам сочуствовали, как тем евреям «если их перебьют - за нас возьмутся». Но когда полк во главе со всеми командирами улетел на лето в Сещу, Гена остался за старшего. И началось!!! Все описывать - получится отдельная книжка. Достаточно сказать, что строились все оставшиеся вместо двух раз в день - пять! Строились за 10 минут до основного построения, перекуривали, строились опять, слушали Гену, расходились. После чего строились так же перед обедом, после обеда и в конце дня. Видимо, чтобы никто не сачковал. Так что, сами понимаете, оставаться на родном аэродроме мне не очень хотелось. Тем не менее, пришлось.

По счастью, Гена был так занят свалившейся на него полнотой власти, что ему было временно не до нас. А поэтому я утром забрал своих бойцов и отправился на аэродром, где бойцы продолжили побелку и покраску (которая велась тотально и повально по всему полку), а сам начал заниматься аккумуляторами для наших «Маяков». За коим хреном Гену принесло в тот день на аэродром, понятия не имею. И совершенно без понятия, кто Гену так разозлил в тот день. Но он влетел в нашу каморку, глаза по ложке, и начал орать еще с порога.

- Вы па-а-ачему?! Вы па-а-ачему не?! Я вам... Я вам покажу! Я вас научу!!! Э-э-т-а-а-а что-о-о такое?!

Это он заметил стоящюю на шкафу наполовину наполненую прозрачной жидкостью бутылку с этикеткой «Водка». Ну, стояла она там, никого не трогала. Так нет же, ему то ли выпить сильно захотелось, то ли еще чего, вот он и попытался ей завладеть. Но шкаф-то высокий, а Гена - нет. Поэтому он вскочил по ковбойски на металлический ящик, лежащий около шкафа, по дороге пнув стоявшую на ящике какую то банку. За бутылку он схватиться успел, но на этом сходство с ковбоями и закончилось. После чего с характерным треском рвушейся военной П/Ш материи его ноги внезапно разьехались в шпагат. Гена грохнулся на задницу. Ну не успел я ему обьяснить, что пинать банку с маслом, стоящую на металическом ящике, это нехорошо, все-таки не салун здесь. А уж вскакивать потом на этот ящик, это совсем нехорошо. Но, во-первых, было уже поздно, а во-вторых, в падении Гена бутылки из рук не выпустил, но умудрился эту бутылку грохнуть прямо об край обитого металлом стола. Бутылка громко сказала «Тресь!» и разлетелась на куски, а ее содержимое разлетелось по сторонам, в том числе попав на китель и правую щеку самого Гены. Я схватил со стола кусок тряпки, поднял ошалевшего Гену за грудки, и прислонив его к стене, стал лихорадочно вытирать его щеку. Гена сопротивлялся. Тогда я прижав его поплотнее к стенке, набрал побольше слюны и плюнул ему в рожу...

Командиру ВЧ... п-ку...

От военного дознавателя ВЧ...

Капитана...

Рапорт

Настоящим довожу до Вашего сведения, что мной, военным дознавателем капитаном..., произведено дознание по фактам, изложеным в рапорте Нач. Штаба В/Ч ... п/п-ка..., по обвинению Нач РДО прапорщика... в ...

... в действиях прапорщика ... состава преступления не обнаружено. Обьяснительная записка прилагается.

Капитан...

Военному дознавателю капитану ...

От начальника расчета десантного обеспечения

Прапорщика ...

Обьяснительная записка

По факту предьявленых мне обвинений могу сообщить следующее:

...1989 года я выполнял регламентные работы по обслуживанию аккумуляторных батарей для приводных станций «Маяк», которые включают в себя доливку батарей электролитом. Работы выполнялись в помещении РДО ввиду отказа аккумуляторной мастерской ОБАТО принимать такие батареи на обслуживание, о чем я неоднократно докладывал рапортом нач штаба, как своему непосредственному командиру. В сложившихся обстоятельствах для поддержания батарей в рабочем состоянии я был вынужден проводить их обслуживание в комнате РДО, которая для этих целей не приспособлена. Из-за отсутствия специальной посуды я был вынужден разводить кислоту в найденой за зданием КДП пустой бутылке, которую после доливки батарей я закрыл и поставил на шкаф, чтобы случайно не разбить. П/п-к ... при попытке достать эту бутылку со шкафа встал на металлический ящик стоявший возле шкафа, опрокинув при этом стоящую на этом ящике банку с маслом. Он схватил бутылку, после чего поскользнулся на разлитом масле и упал на пол, разбив при этом бутылку с электролитом об угол стола, при этом капли электролита попали ему на китель и правую щеку. Зная, что электролит может причинить серьезные химические ожоги, я предпринял все меры по его нейтрализации, а именно:

1. При помощи куска чистой ветоши вытер видимые капли электролита со щеки п/п-ка..., убедившись при этом что в глаза электролит не попал.

2 Поскольку водопровода в здании КДП нет, промыть места попадания электролита на кожу не представлялось возможным. Не представлялось возможным также нейтрализация остатков электролита, так как под рукой не было соды, а нейтрализовать кислоту нужно было как можно быстрее. Помня из школьного курса анатомии, что слюна человека обладает щелочной реакцией я принял единственно возможное решение - нейтрализовать кислоту при помощи собственной слюны, что и сделал.

Обьяснить смысл происходящего п/п-ку... в то время не мог, так как действовать нужно было максимально быстро. Предьявленые мне обвинения в нанесении умышленного оскорбления п/п-ку... не признаю, поскольку все мои действия были направлены на предотвращение химических ожогов.

Нач РДО прапорщик...

Из служебной карточки Нач РДО:

Обьявить строгий выговор за грубое нарушение правил техники безопасности.

Нач штаба п/п-к ...

Из инструкции по эксплуатации приводной станции «Маяк»:

«Питание станции обеспечивается от щелочных аккумуляторных батарей...»

Такая вот история. А в бутылке был действительно кислотный электролит, мы деду аккумулятор для его Запора доливали, и бутылку поставили на шкаф. Выговор мне через пару месяцев сняли, так что даже тринадцатый оклад я получил полностью. На щеке у Гены даже пятен не осталось, так что я все сделал правильно. А уж совместить приятное с нужным - сам Бог велит. А после этого случая в полку стало модно в присутствии Гены упомянуть что-нибудь типа «это просто наплевательское отношение», «он плюнул в душу», «плевать я на него хотел» и тому подобное. А на меня стали смотреть как-то странно, боялись что ли, что я и им в лицо плюну? Так это зря, мы в тех, кто наши бутылки не хватает, не плюем. Мы люди культурные.

Вторая часть следует.

***

ВЫВОЗНОЙ.

(пьеса-сценарий для съемки художественно-документального фильма из жизни летчиков)

Действующие лица:

Командир: - Солидный, плотный, объемистый мужчина с сильной харизмой и в вечно драной ДСКе под которой не менее драная кожанка. Майор. Сегодня действует в качестве инструктора.

Правак - молодой, но начинающий солиднеть в щеках. Старлей. Сегодня вывозится по программе командира с левого сиденья. Поэтому пытается играть роль командира.

Борттехник. По рождению - чукотский хохол. Щеками перегнал правака. Молодой старлей, опыта не много. Поэтому, как и правак, требует постоянного контроля за собой. Язык длинноват. Без мата не может.

Радист. Высокий, почти худой, если бы не «пивной» круглый, как шар, животик. Прапорщик. Язык без костей. Постоянно гоняет борттехника и правака. Если не гоняет, то подкалывает. Опыта - выше крыши.

Штурман. Авиационная интеллигенция с кожаным портфелем, набитым бумагами. 2/3 бумаг нафиг никому, даже ему самому не нужны. Но таскает, потому что «так надо». От всех работ на самолете старается увильнуть, поэтому является за 30 секунд до вылета и через 30 секунд после вылета исчезает. В пьесе почти не заметен.

Бортмеханик. Прапорщик. Башкирский татарин. Что-то говорит постоянно, но его никто не понимает. Хотел быть радистом, но над ним посмеялись. В действии принимает участие, в-основном, «ценными» указаниями праваку и борттехнику перед/после вылета. Боится только Командира и Радиста.

Прочие действующие лица: Играют роль статистов. При необходимости будут описаны по ходу дела.

Собаки. Благодарные зрители спектакля (как, впрочем, и на любом аэродроме).

Первые кадры. Камера крупно (как в фильме «Бетховен») снимает нос самолета. Отъезд. Видно, что самолет по брюхо в снегу, на стеклах кабины снежная корка. Еще отъезд. Самолетов трое, на заднем плане построенный из подручных материалов «самолетный домик». Вокруг снежная целина, сопки. Отъезд. Видны окрестности аэродрома, вдалеке на вертолетах копошатся люди. Искрится снег. Пронзительно-голубое небо. Где-то гудят авиационные двигатели.

Камера поворачивается, наезжает в точку между самолетами и вертолетами, показывая бредущую по колено в снегу группу людей. Между камерой и группой проезжает роторно-шнековый снегоочиститель, забрасывает группу снегом. Люди уворачиваются, поворачиваются спиной, машут ротору вслед кулаками. При более крупном наезде на лица легко прочесть по губам емкие трехбуквенные выражения.

Перебивка. Ротор ездит взад-вперед по стоянке. К моменту подхода группы стоянка полностью (за исключением площадок непосредственно под самолетами) расчищена. Пришедшие рассредотачиваются по краю снежного бруствера и начинают устало мочиться на свежий снег.

Слышны голоса.

- Коля, ты что, спирт на апельсиновых корках вчера пил?

- За собой смотри, с тебя вообще одна вода белая течет, как из крана.

- Эй, мажики, у кого клуч от самолет?

- ХЗ, вчера тебе отдавал.

- Кто отдавал? Ты я отдавал? Нэт у я ключ.

- Эльдар, иди, открывай, хорош мозги компостировать.

Механик идет открывать самолет, радист возится с замком на домике. Наконец, домик открывается, толпа гурьбой вваливается вовнутрь. От самолета вприпрыжку несется механик.

- Ко-о-о-ля, сигарет есть?

- А у тебя опять только японские? «Цу-зие»?

- Давай сигарета, у тебя зарплат больше.

Задумчиво закуривают. Из домика выходит правак, лезет в карман за сигаретами. Закуривает тоже.

- Влад, х*ли куришь, снег кто от самолета отчищать будет? Лопаты в домике уже заржавели, тебя ожидая.

Правак уходит в домик.

- Куда поперся с бычком? Эй, правачина, тебе говорю.

Правак выходит из домика.

- А лопату что не взял? Ведь был же в домике?

Правак уходит в домик, возвращается с тремя лопатами. Его сигарета в процессе беготни почти догорела. Радист с механиком с неудовольствием переводят взгляд с правака на лопаты и обратно.

- Змей. Я вижу, докурил уже? Давай, топай к самолету, расчищай там дорожки под колеса, чтоб вырулить можно было, а мы с Эльдаром возле домика почистим.

Правак удаляется.

- Правачина, и площадку под печку и возле двери у стремянки не забудь расчистить!

Минут пять стоит тишина, двое у домика вяло скребут пятачок у двери, куда не добрался шнекоротор. Вдалеке возле самолета снег стоит столбом, разлетаясь под напором правака. Радист сдается первым.

- Молодец, правачина, так через полчасика, глядишь, сам управится.

- Угу, Коля, дай ишо сигарет.

- На. (заглядывает в дверь домика) Са-а-аня! Ты куда делся? Там правак уже упарился один работать. Бери лопату и бегом помогать.

- (Из глубин домика утробно) А вы-ы-ы?

- А мы вокруг домика уже заканчиваем.

- Бегу, *ля.

Через тридцать секунд из домика вылетает борттехник с лопатой. За ушами ветер, куртка расстегнута, перчаток, шапки, шарфа нет. От его ветра у радиста с сигареты на куртку падает столбик пепла.

- Фу, фу, всего обтрухал, оглашенный.

- Да, панаберут дети в армия, а ми мучийся.

- Ладно, пойдем в домик, а то кашель замучил. То ли обкурился, то ли на ветру лопатой намахался.

Перебивка, показ окружающих пейзажей. От здания аэропорта взлетает грязно-оранжевый вертолет. Борттехник идет обратно. Рожа красная, по ней течет растаявший снег. Отвороты куртки, комбез под ней и волосы покрыты снежной коркой. Лопата в правой руке чуть на отлете. Сзади идет правак. Из домика выглядывает командир. Тоже с бычком в зубах, глаза заспанные.

- Что, закончили? Саня, а отстой слили?

- Нет еще.

- Как нет? Ты борттехник, или поссать сюда пришел? Влад, а ты куда смотришь? Ты ж сегодня командир корабля. Вот и работай, контролируй.

- Командир кора...бля... (правак бурчит под нос)

Бортетхник, возбужденный и заснеженный, влетает в домик.

- Коля, Ильдар, какого *уя сидите? Ща всем выговоров пораздаю. Бегом отстой сливать.

- Сань, чего будишь? Эльдар, хватай ведро и банки - и бегом отстой сливать. Вот видишь Сань, все на мази, и орать не надо.

- Коля, бегом, *ля, вместе с Ильдаром.

- А ты чего делать будешь, лейтенант, срань, говно?

- Вас, нах, контролировать.

Командир с искренним удовольствием наблюдает перебранку.

- Учись, Влад, тебе экипажем в будущем командовать.

- Угу.

- Правачина позорный, а ты чего уселся? Старый радист с радикулитом (кряхтит и картинно хватается за спину) идет на улицу пахать, а ты расселся. Сбегай пока за водичкой, а то в полете ни чаю попить, ни спирт разбавить.

- Коля, поверь, летать трезвым необычно, но приятно и не страшно. Какой тебе чай, учебные же, по кругам мотаться.

- Вот ты и мотайся, а я буду чай пить.

- Так я ж сегодня не правак, а командир. Вон, Георгич сказал, работать взаправду.

- А за водой тоже Георгич пойдет? (Командир открывает один глаз) Так и скажи ему. Метнись, мол, командир, как кот обоссаный, вместо меня за водичкой. Пошли, пошли, ленивый.

Правак молча берет шапку, встает, идет вслед за радистом. Командир закрывает глаза. В следующем кадре радист с праваком выходят из домика и, вяло переругиваясь, идут к самолету, залазят во внутрь, после чего правак вылазит с двумя тяжеленными (нержавейка + замерзшая на дне вода) канистрами и, спотыкаясь бредет к виднеющемуся за вертолетами зданию ТЭЧ и кочегарке. Тем временем бортмеханик с борттехником вглядываются в жидкость в поллитровой банке на длинной ручке, периодически взбалтывая ее. Радист старается им не мешать.

- Коля, кати большую печку.

Радист исчезает, но вскоре, демонстративно кряхтя, появляется, таща за собой самодельное чудо на больших дутиках. Чудо состоит из большой бочки спереди из нее выходят два брезентовых рукава, сзади пристроен вентилятор, сверху бачок с керосином. За чудом волочится длинный провод. Борттехник вытаскивает из-за топливного бачка длинную проволоку с полуобгоревшей тряпочкой на конце, макает ее в керосиновый бачок, поджигает зажигалкой и, открыв краник, сует вовнутрь.

- Пускать?

- Погоди, *ля, ща разгорится... Пускай.

Вентилятор взвывает, раздается хлопок, из брезентовых рукавов вырываются черные клубы дыма. Борттехник регулирует краником пламя, глядя в печку через боковую дверцу. Радист с бормехаником открывают лючки под маслорадиатором двигателя и засовывают туда рукава от печки. Через 10 секунд из дренажных отверстий, из-под рукавов, из лючка уже бегут веселые ручейки воды. На дорожке, ведущей к стоянке самолетов показывается еще одна разрозненная группа людей. Это наземники групп обслуживания ИАС.

- Эй, самолетчики, а салон с кабиной уже нагрели?!

- Обойдесси, ты и так северные к зарплате получаешь. (Себе под нос) Вот, забыл праваку сказать, чтоб на обратном пути АПА пригнал. (Идущим к стоянке) А чо АПА с собой не захватили? Нафиг вы тут без нее нужны!

- Обленились вы, самолетчики, из домика своего ДСЧ уже не можете позвонить!

На дорожку вылетает АПА, обгоняет группу спецов, подъезжает к самолету. Из кабины вылазит довольный правак, следом вытаскивает две полных канистры с водой.

- Что, правачина ленивый, пешком уже не ходишь? Все бы аэродромную технику под жопу приспособить... Эльдар, подгоняй АПА.

Бортмеханик начинает бегать, суетиться, махать руками, как мельница, выкрикивать неузнаваемые русские слова и узнаваемые ругательства. Водитель АПА, не обращая на него внимания, потихоньку сдает к самолету за правым полукрылом, выходит, поворачивает здоровую ферму со свисающими шлангами-проводами. Снимает один шланг, подключает в разъем на гондоле двигателя. За суетой со стороны заинтересованно наблюдают чумазые аэродромные псы. Спецы исчезают в самолете. Правак появляется в двери.

- Влад, чего встал, сейчас уже гонка двигателей, а самолет еще не расчехлен.

- Коля, а тебе губозакаточное что-нибудь не подарить? Я уже ноги до колена стер, тебе за водой бегая, самолет расчистил, а вы тут втроем только-то и печку запустили! Сам расчехляй, не маленький. Кстати, а ты наверху (показывает пальцем на «спину» самолета) был? Снег смел? Самолет проверил на обляденение? Вперед!

- Ладно, ленивый, не ори. Хоть с ПВД заглушки поснимай, да ракетницы на место повкручивай. Эльдар! Схватил щетку и наверх - снег сметать, гонка скоро.

Борттехник ныряет в самолет, правак начинает сдергивать заглушки со всякой мелочи, бортмеханик вскоре показывается над кабиной по пояс из аварийного люка словно танкист из башни. Радист вооружается бывшей лыжной палкой с крючком на конце и идет в обход самолета, ловко выдергивая из двигателей многочисленные красные заглушки с белыми номерами самолета на них. Из двери горохом ссыпаются подмерзшие наземники. Вслед им из двери высовывается горластый борттехник. Морда красная, уже без куртки.

- Эй, маслопупые, не забудьте журналы расписать.

- Да пошел ты...

Спецы удаляются в домик. Из домика выходит командир, закуривает, одобрительно смотрит на суету вокруг самолета. Тем временем радист с праваком перегоняют печку на другую сторону и втыкают рукава в то же место на другом движке. Сообща собирают заглушки и затаскивают их внутрь самолета.

- Пойдем, ленивый, перекурим.

- Угу.

Вместе идут к домику, вслед за ними метется борттехник, закрыв за собой самолетную дверь. АПА отключается, уезжает. Стоянка пустеет, только бортмеханик машет щеткой на самолете, поминутно оскальзывась.

Следующая сцена в домике. Помещение 3х4. В углу старый телевизор, неразборчиво показывающий бразильский сериал. Вдоль стен самолетные мягкие кресла с зелеными чехлами. По центру столик, судя по конструкции, тоже ранее стоял где-то в самолете. В углу у входа - шкаф. На столике несколько затертых журналов. В кресле напротив телевизора - командир. На остальных сидячих местах расположились спецы. Они периодически вытаскивают из стопки очередной журнал и что-то неразборчиво в него пишут. Вваливаются подмерзшие радист с праваком, следом - распаренный борттехник без куртки.

- Что, бл*ди, не ждали?

- (начинают интенсивно уплотнять наземников) ...расселись тут... (пыхтя вытягивает из-под стола табуретку) ...в тепле ...крысы тыловые.

- Эй, не толкай, я же документ заполняю.

- Так прервись на секунду.

- Мужики, (командир встревает) тихо, не слышно них*я.

Рассаживаются, шум стихает, радист с праваком впадают с морозца в легкую дрему. Борттехник смотрит на записи, оставленные наземниками.

- Ты чо, б*я, здесь написал. На, читай, алкаш, б*я.

- Все правильно, ...проверены, замечаний нет.

- А число? Видишь, нах? Двадцать пятое. А сегодня, б*я? Двадцать четвертое.

- Так завтра тоже замечаний не будет.

По телевизору заканчивается сериал, идут титры. Командир потягивается, при этом крайний в ряду падает с кресла, встает.

- Так, хорош пи*деть, пошли движки гонять. Маслопупые, геть отсюда. Саня, закрой домик.

В следующем кадре вход в домик. Из него жидким ручейком вытекают служивые. Часть направляется к самолету, часть к зданию ТЭЧ. Борттехник, радист и слезший сверху бортмеханик быстро собирают и откатывают печку. Командир оглушительно свистит в сторону вертолетных стоянок, оттуда срывается АПА. Командир с праваком идут в обход самолета, периодически приседая, пробуя прокрутить винт, заглядывая в лючки и отверстия. На дорожке, ведущей к стоянке, показывается тело с большим портфелем. Оно вприпрыжку несется к самолету. Бортмеханик снова руководит работой по подключению АПА. Экипаж по очереди залазит в самолет, (первым проскальзывает штурман) закрывает дверь, механик отстегивает от двери стремянку, берет огнетушитель и бредет к точке в 30 метрах от самолета. За спиной у него раздается нарастающий свист. Механик оборачивается. Раздается хлопок, из-за гондолы правого двигателя вылетает столб пламени. Бортмеханик удовлетворенно кивает и идет дальше. Водитель АПА «отстегивает» провода, закрывает ферму, уезжает. Собаки куда-то исчезают.

Механик встает лицом к самолету, прыгает, притопывает на морозе. Камера снимает его со спины, самолет угрожающе нависает над маленькой фигуркой. Нетерпеливо вытягивает вверх руку с выставленным указательным пальцем («Давай, да, первая пускай, замерз уже»). Секунд через 10 из-за стекла самолета с командирского места вытягивается сжатая в кулак рука с отогнутым средним пальцем («Ты еще покомандуй, запускаю первый»).

В самолете. Все уже без курток, сидят по рабочим местам, ежась от прикосновения к холодным частям самолета.

К: - Влад, командуй!

Пр: - Запуск третьему, доложить о готовности.

Экипаж: (по очереди): - Готов техник, готов штурман, готов, готов радист, аэродромное включено, питание норма.

Пр: - Запускаю третий.

За правым бортом нарастает свист, стрелки на части приборов оживают.

Пр: - Есть переключение

Бт: - Температура растет... норма... третий запущен, температура, масло топливо - норма.

Р: - Перехожу на бортовое.

Пр: (запоздало) - Перейти на бортовое питание.

Командир недовольно морщится. - АПА отошло.

Пр. - Запуск первого.

Вытягивает руку к стеклу с отогнутым средним пальцем, надеясь, что командир шутки не заметит.

Бт: - Готов.

Пр: - Запускаю. Винт пошел.

Бт: - Обороты растут... температура растет.

За бортом нарастает рев, винт сливается в блестящий круг с бледно-желтой полосой по краю. Экипаж шевелит губами, но слов уже не слышно. Внезапно звук включается, но уже с дребезжащими хриплыми искажениями СПУ.

- ... запущен.

Пр. - Запуск второго.

К: - Справа свободно.

Правак вытягивает к окну руку с отогнутыми в виде V пальцами. За окном этот жест радостно повторяет подпрыгивающий механик.

Пр. - Запускаю.

Процедура и доклады повторяются.

Р. - Генераторы включены, питание в норме.

Пр. - Включаемся.

Экипаж начинает лихорадочно щелкать разными тумблерами, поворачивать ручки, смотреть на стрелки.

К. - Гоняемся.

Пр. - Расстопорим рули, штурвал держать.

К. - Держу.

Правак с командиром отжимают штурвал от себя, борттехник ныряет вниз-влево, с натугой возится там, внезапно штурвал освобождается, начинает биться и подергиваться. Далее борттехник проверяет различные системы, говорит всякие летческие слова, экипаж подтверждает его действия. В промежутках между докладами борттехника происходит следующий диалог.

Пр. - Олег, как подписался, как погода?

Ш. - А вы с Георгичем чего не приходили? Ваша святая обязанность - подписаться на вылет.

К. - Кстати, Влад, чем в домике спать лучше б на АДП метнулся, ты ж сегодня командир.

Пр. - Командир, так то снег откидай, то за водой сходи, то расчехли - времени нет...

К. - Короче, чтоб последний раз было. Олег, читай погоду.

Ш. - На весь срок... Неустойчивый три, температура минус пятнадцать, один-два октанта высококучевой на пяти тысячах, сцепление ноль тридцать пять.

К., Пр. (хором) - Принято.

Бт. - Проверка закончена, двигатели в норме.

Р. - Норма.

Ш. - Норма, дайте минутку, компаса согласую.

К. - Давай, Влад, докладывай.

Пр. (по внешней связи) - 52169, на стоянке, запуск произвел, прошу предварительный.

Дисп. (диспетчер, он же РП, он же Старт) - Ветер неустойчивый три, занимайте предварительный.

Пр. - Занимаю.

Пр. - Выруливаем, справа, слева смотреть, штурвал держать.

Ш. (не отрываясь от линейки НЛ-10М) - Слева свободно.

К. - Справа свободно, штурвал держу.

Правак кладет левую руку на большой штурвальчик на левом пульте, правую на РУДы, ноги ставит на педали. Выводит РУДами двигатели на режим, самолет страгивается с места. Механик, сломя голову бежит в сторону от самолета вместе с огнетушителем и стремянкой.

Пр. (притормаживая) - Ч-черт.

Бт. - Ничего, ему полезно побегать.

Командир морщится.

Съемка со стороны. Самолет величественно выплывает со стоянки, взметая за собой снежные вихри. Бортмеханик стоит в центре снежного вихря, закрывшись руками. Самолет проплывает мимо него и заворачивает за угол домика. Механик грозит ему вслед кулаком. В ответ в левом боковом стекле показывается рука борттехника с оттопыренным средним пальцем. Рядом довольно лыбится правак. Облепленный снегом бортмеханик, вяло бредет к домику, сопровождаемый невесть откуда взявшимися собаками.

В самолете.

Пр.(переносит правую руку на кнопку внешней связи) - Старт, предварительный занял.

Дисп. - Разрешил исполнительный.

Пр. - Занимаю. (по СПУ) Саня, фары включи.

Бт. - Угу.

Самолет, покачиваясь, выруливает на полосу, немного поерзав, останавливается.

Пр. (снимает обе руки и кладет их на штурвал) - Старт, исполнительный занял, к взлету готов. (по СПУ) Саня, выводи.

Борттехник толкает оба РУДа на половину хода вперед. Правак лезет вниз, чего-то переключая.

Дисп. - 52169, взлет разрешил.

Бт. - Оба загружены, зеленые горят.

Пр. - Взлетаю, 52169. (По СПУ) Экипаж, взлетаем, режим - взлетный, РУД держать.

Бт. - Взлетный установил.

Самолет ревет двигателями, страгивается с места, удаляется, набирая скорость. За ним взлетает снежный вихрь, валится красный деревянный буек возле рулежки, камеру залепляет снегом.

В следующем кадре камера лежит в штурманском блистере. В кадре виден кусок борта, левая сторона ВПП, пролетающие мимо красные буйки, здание аэропорта. На горизонте голубое небо и заснеженные сопки. Камера подпрыгивает вместе с самолетам на неровностях ВПП. Радиообмен по-прежнему слышен.

Ш. - Скорость растет... 100 ...120 ...Решение ...140

Пр. и К. (хором) - Взлетаем.

Камера вместе с самолетом слегка задирает нос, тряска уменьшается.

К. - Педалькой держи, дай чуть правую ножку.

Пр. - Угу.

Ш. - ... 160 ...190.

Правак потихоньку тянет штурвал на себя. Самолет, вместе с камерой, несколько раз подпрыгнув, отделяется от земли и, на секунду зависнув, лезет вверх. Буйки стремительно уменьшаются в размерах, полоса сужается.

Пр. - Шасси убрать...

Бт. - Убираю... убраны, зеленые горят.

Пр. - Закрылки ноль.

Бт. - Убираю.

Самолет слегка просаживается, камера в блистере зависает и падает обратно.

К. - А кто будет просадку компенсировать? Куда штурвал тянешь? На скорость глянь. Вот, так хорошо... держи побольше километров на 10.

Пр. - Угу.

Пр. - Старт, взлет произвел, прошу 400 по заданию.

Дисп. - Занимайте 400, готовность к посадке доложите.

Пр. - Понял.

Ш. - Четыреста.

Пр. - Третьему - малый газ, РУД - номинал.

Бт. - Охлаждаю третий, РУД - номинал.

Ш. - Пять влево.

Пр. - Занимаю.

Мимо камеры проплывают заснеженные безлесные пейзажи, самолет иногда накреняется, сопки уходят назад, впереди виден обрез берега, ледяной припай и темное свинцовое море.

Ш. - Подходим к первому... выполняем.

Пр. - Старт, на первом 400.

Командир морщится.

Дисп. - Понял, выполняйте.

Небо на экране заваливается вбок, под самолетом плывут темные волны, сопки быстро уходят за обрез кадра. До самого горизонта только черная, с редкими льдинами вода и голубое, с редкими облачками небо.

Ш. - На курсе.

Горизонт встает на место.

Ш. - Можно второй.

К. - Протяни еще чуть-чуть, а то близко к сопкам получится.

Пр. - Угу.

В кадр с креном вновь вплывают сопки, самолет входит в коридор наподобие норвежского фьорда. Под ним - вода.

Р. - Правачина, а ты хлеб в столовой не брал?

Пр. - Делать мне нечего. Дома поешь, меньше какать будешь в полете хотеть.

Экипаж дружно ржет в СПУ.

Р. - Кстати, что-то какать захотелось.

К. - Терпи, коза, а то мамой будешь.

Пр. (воодушевленно) - А чем воду хлебать, лучше погодку на запасном возьми... вечноголодный.

Р. - Как экипаж покормить - так не дождесси, вози тут его целый день. Еще и указявки раздает.

К. - Коля, тебе что командир сказал?

Р. - Ща, Георгич, только чаек допью... Без хлеба.

К. - Потом и мне чаю сделаешь. Влад, а ты зря хлеба не взял. В животе урчит.

Пр. - Георгич, на твой живот никакй жрачки не напасешься.

К. - Так, щас договоришься, отстраню от полетов, пожизненно. Смотри, вот здесь, примерно, траверз ближнего, место выпуска закрылков.

Пр. - Шасси выпустить. Закрылки пятнадцать.

Бт. - Выпускаю.

Самолет опускает нос, камера утыкается в воду.

К. - Куда, куда, видишь, вспухает, дай штурвал от себя. Смотри, уже 450 набрал. Вот, хорошо, занимай 400.

Бт. - Закрылки 15. Шасси выпущены, зеленые горят.

К. - Смотри, видишь, справа от сопки краны портовые, вот на них держи.

Пр. - Угу. (в эфир) 169-й, траверз полосы, шасси выпустил.

Дисп. (устало) - Понял.

К. - С этим курсом закрылки выпускаем постепенно, потом некогда будет. С другой стороны полосы - горы, тут клювом не щелкай. Закрылки 25.

Бт. - Выпускаю... Закрылки 25.

К. - Снижайся до 300, курс - на краны.

Пр. - Угу.

К. (в эфир) - Старт, шасси, закрылки выпустил, к посадке готов.

Дисп. - Полсотни два сто шестьдесят девять, посадку разрешаю.

Пр. - Понял, разрешили, полсотни два сто шестьдесят девять.

Краны медленно наплывают на камеру, увеличиваясь в размерах. На гребнях волн видны белые барашки.

Ш. - А с ветерком-то наврали, нас влево несет. Вправо пять.

Пр. - Угу.

К. - Вот, пора... Прибери скорость... Закрылки 38.

Бт. - Выпускаю... Выпущено 38.

К. (кладет руки на штурвал) - Снижаемся 200. Смотри, как нос краны закроет, интенсивно крути вправо и снижайся одновременно. Тут е*лом не щелкай, крен не меньше 25. РУД - малый газ.

Бт. - Понял.

Ревет сирена, самолет заваливается в интенсивном крене, камера слегка покосилась. Сирена смолкает, становится слышен трезвон сигнала «Крен велик».

К. - Снижайся... И вправо крути. Вот, молодец, пусть звенит, х*й с ней. СНИЖАЙСЯ!

Пр. - Снижаюсь я...

К. - ЭТО СНИЖЕНИЕ, Б*Я?! Кто так снижается?! Вот снижение! ВОТ!

Камера подпрыгивает, нос самолета рывком опускается вниз.

К. - Снижайся... Вправо крути! Проскакиваем, нах! Снижайся, е* твою! Саня, добавь, скорость падает.

К. - Вот, немножко слева вышли, молодец, доверни чуть-чуть

Пр. - Угу.

К. - Хуяссе, неустойчивый три, еще вправо, а то проскочим. Та-а-ак, выходим на осевую.

Ш. - Три влево.

Под камерой на протяжении всего этого диалога мелькают краны, корабли, бухта, дома, поле, куча антенн. Земля стремительно приближается.

К. - Саня, скорость прибери, леща получишь. Влад, снос уменьшай, к земле подходим. Надо сесть до первого бугра.

Пр. и Бт. (хором) - Угу.

Под камерой стремительно несется земля, торец ВПП угрожающе набегает.

К. - Выравнивай... Да потихоньку, куда ты так тянешь! Б*я, от себя чуть дай. Придержи! Подтяни! Малый полетный!

Самолет проскакивает пресловутый бугор и медленно снижается, но земля тоже уходит вниз, поскольку ВПП на склоне холмика.

К. - Сажай, куда еще тянешь! Б*я, нах! Задержи штурвал! Теперь добирай!

Толчок, камера окончательно заваливается набок.

Пр. - Ноль, с упора. (в эфир) Посадка, 169-й

Дисп. (иронически) - Видел... В конец ВПП, на 180, взлет по готовности.

Камера, подпрыгивая, на боку сползает вперед и утыкается объективом в блистер.

К. - Тормози аккуратно, лед на полосе.

Пр. - Угу.

К. - Не «угу», а так точно. Ошибки понял?

Пр. - Угу.

Чьи-то руки заботливо поправляют камеру. Земля на экране снова занимает нормальное положение.

К. - Ладно, разворачивайся, выполнишь полет с другим курсом, там попроще.

Съемка с самолетной стоянки. Самолет разбегается, увеличиваясь в размерах, задолго до камеры красиво отрывается и, поджимая под себя ноги-шасси, показывает камере серое брюхо.

Перебивка. Бортмеханик курит у домика, задумчиво провожая взглядом взлетевший самолет.

- Карасиво пощел. (затяжка) Бедний паравак.

P.S. Сценарий написан по мотивам реальных съемок любительской камерой и реальных событий. Все персонажи - реальные люди.

***

Лето, жара. Жара в Сибири - это вам не Ташкент, здесь 30 градусов повыше нуля переносится гораздо хуже и тяжелее из-за многочисленных болот, ручьев и прочей водяногрязевой мари. Раскаленные аэродромные плиты словно рифленые прямоугольные сковороды плавят воздух, гудрон и подметки кирзовых сапог, которыми я неспешно шаркаю, перемещаясь по рулежной дорожке. Суббота, мы только что посадили грузовую лошадку всех времен и народов АН-26 откуда-то из Красноярска или Иркутска. Дозаправка. Смотрю, открывается грузовой люк и оттуда, весело подпрыгивая по трапу, вылетает не по годам бодренькая, тускло фиолетового цвета «копейка» с ржавыми крыльями и порогами. Лихо вертанувшись у «отбойника» и приняв в свое небольшое чрево трех пятнистых от летного камуфляжа членов экипажа, она в насколько мгновений скрылась в медленно плавящемся воздухе. Судя по уверенным и оперативным действиям вновь прибывших, сей маневр у них был отработан, как команда подъем у солдата третьего месяца службы. Добредя до родимого СКП, места моей службы и жизни, я увидел сидящего на скамейке курилки авиадиспетчера прапорщика Петренко, приезжавшего на службу на личном мотороллере типа «Муравей» и никогда на моей памяти не уезжавшего с аэродрома пустым. Отношения наши с ним сложились как-то не особо уставные, т.к я в обмен на некоторые виды пищевого довольствия домашнего изготовления, а также и алкогольной продукции неоднократно помогал обеспечивать грузами его муравиьинолошадиные силы.

- Петрович, - спрашиваю, - это че за чудо-юдо прилетело? А он так спокойно в ответ:

- А эт красноярские летчики за водкой поехали...

- Как так, за водкой?

- Да так, - говорит, - за водкой! Ну, может, и за пивом, я откуда знаю, мне они не предлагают!

Оказалось, что ввиду отдаленности ближайшего вино-водочного магазина от аэродрома и полной бесконтрольности местных ответственных лиц за «чужим» летным составом, экипаж приноровился возить с собой чье-то личное средство передвижения. Вероятно, оно использовалось не только как средство поиска алкоголя, но и транспортом для доставки тел экипажа из дома на аэродром и обратно, но, как говорится, факт налицо. И в ожидании дозаправки своего самолета летуны время проводили не без известной приятности. Медкомиссию перед вылетом перелетчики не проходили, дозаправились, запросились и дальше вперед - бороздить воздушное пространство нашей Родины. Как они сами говорили, взлететь и лететь можно в любом состоянии, а к посадке протрезвеем.

Вскоре знакомая «копейка» влетела на аэродром, и сходу, не останавливаясь, заскочила в самолет. К Петровичу зашел командир корабля, расписался в его журналах, получил добро и после непродолжительной пробежки по взлетно-посадочной полосе обе машины скрылись в жарком поднебесье. Вечером, когда духота дня уже отступила и мы сидели, пили чай, лениво похлопывая просыпающихся комаров, Петрович вдруг вспоминил сегодняшний случай:

- А ты знаешь, Юрк, я ж того майора-то спросил, зачем машина! Они, оказывается, на базар ездят, здесь мясо, картошка там, морковка намного дешевле, вот они и приноровились на базар лётать, пока дозаправка, да то, да сё! И, хитро прищурившись, добавил:

- Но запашок-то от него все-таки шел!

***

Батя

- Господа пилоты, а также примкнувшая к ним остальная лётно-подъёмная сволочь - штурмана, бортмеханьё, стюардыры и стюардырки! Я не желаю знать о происках подлого изобретения империалистических наймитов - календаря, цинично указывающего, что завтра среда и объявляю указанный день субботником по уборке территории. Вокруг "службы" все ссат и срат кому попало, а убирать за них я что ли должен? А на хрена оно мне надо? Не цар.... командирское это дело, чужое дерьмо разгребать! У меня зрение хорошее - чай не вляпаюсь, а вот третьего дня любимый всеми нами почетный бортмеханик, по нечетным - пьянь подзаборная - Василь Егорыч - имел удовольствие строевым шагом промаршировать полным ботинком по четырем подряд кучам дерьма, после чего пошло мне жаловался, забыв, что по крайней мере две из них его же, мнэ-э-э, рук творение, да и по остальным двум у меня имеются столь же вопиющие подозрения! Не показывай мне свой возмущенный кулак, Кагорыч, у меня каждое яйцо больше всех твоих кулаков. В общем так - все, не имеющие на завтра рейсов, в десять утра собираются на пороге "службы" и начинают убирать территорию! Довести указание до отсутствующих. Все свободны. А вас, Якунин, я попрошу остаться!

"Батя" - командир эскадрильи аэропорта Быково демонстрировал всем серьезность своих намерений.

Олег Якунин, он же - "Якунь", он же - "Окунь" - двадцатилетний курсант Колледжа Геодезии и Аэрокартографии, проходивший в Быково штурманскую практику, тоскливо смотрел вслед уходящим из зала коллегам.

- Окунь, голубь ты мой сизорылый, что ж ты такое творишь?

- Да я эта ...

- Молчи! Молчи, дубина, вырос пень - собакам писать, а ума не нажил еще. Нужны мне твои оправдания как Ан-24 изменяемая геометрия крыла! Я тебе сейчас скажу что думаю о тебе, а ты запоминай и пытайся понять!

- На прошлой неделе вы летали сменой в Салехард! Я все понимаю - два дня сачковать в гостинице скучно и шашлыки на природе - это святое! Но какого хрена, нет ну ты мне скажи, а лучше не надо, ты пил на спор с Кагорычем? Ты ж молодой - с двух стаканов в дрянь напился, я слышал, что тебя Костя Панкин за одну ногу по земле из леса выволакивал! А Кагорыч - у него же стаж ... и опыт ... и самомнение ... он пока все купленные вами на шестерых четыре литра водки не допил - не успокоился. Я знаю, что он не в одно свое бледное лицо эти литры пил - с экипажем делился, но по косвенным сведениям, а главное по последствиям - двумя литрами он себе гланды точно протер! И что после этого вышло? Ты весь следующий день изволил куртуазно болеть и на третьи сутки к вылету был теоретически жив, по крайней мере врач не впал сразу в кому при виде тебя, а успел выпить валокордину. А Кагорыч весь следующий день "лечился" до белой горячки. Его тот же Панкин - першерон наш необъезженный - у себя подмышкой на медосмотр принес. И что мы имеем в сухом остатке? Незаконнорожденный сын Эскулапа отказывается выпускать экипаж в рейс, Кагорыч проводит на него химическую атаку парами алкоголя в попытке поцеловать и уговорить пропустить на вылет, Панкин замазывает глаза Пелюлькину свежекупленной водкой и заставляет того подписать допуск, угрожая в противном случае перестать удерживать Кагорыча. Экипаж к рейсу допущен, а у меня дыра в заднице, размером со школьный глобус, от прознавшего о вашей выходке начальства салехардского короля клизм.

- Четыре дня назад вы сделали богатейший рейс Белорецк-обратно, привезя оттуда вахту. Даже боюсь спросить по каким ценам и в каких количествах вы продали очумелым буровикам паленую водку и бутерброды с прошлогодней колбасой, но судя по тому, как вы нажрались, едва спрыгнув с трапа самолета, несчастные буровики теперь вместо отдыха на югах поедут в свои родные Усть-Перепиздюйски подрабатывать дворниками, в свободное от работы нищими время. И что мы видим? В восемь вечера я нахожу Кагорыча, гадящего "орлом" в кустах прямо перед порогом "службы" и шаляпинским басом поющего "Стюардессу по имени Жанна". Твой молодой и расслабленный организм я полчаса вытаскивал из соседнего куста, причем в процессе ты в матерных выражениях цитировал учебник по аэрокартографии, а конечностями пытался изобразить розу ветров над нашим аэропортом. Что, не веришь??? А спроси у меня, где твоя сумка с документами, схемами и так любимой тобой штурманской линейкой? Думаешь потерял или менты отобрали, или гопники "обули"? Да ни те, ни другие просто не способны понять что там у тебя было, а вот что нормальному человеку весь тот мусор и на хрен не нужен - они сразу догадались бы! Это я твою сумочку "придержал", чтобы ты по дороге домой ее не посеял! На, забирай!

- В общем дело такое! Завтра в десять чтобы был здесь как штык! Вдвоем с Кагорычем берете лопату, целлофановые мешки и убираете все кучи, накопившиеся в радиусе полусотни метров от "службы" - проверю лично! После чего вы с тем же Кагорычем покупаете три литра хорошей, повторяю один раз - хорошей водки и мы едем к тебе на дачу, где я буду вас - уродов - учить, как эту водку надо пить, чтобы после вашего появления врачей не приходилось лечить от нервного срыва. Закуску беру на себя, от ваших ирисок и семечек меня уже мутит. Все, до завтра, юный алкаш.