Глава IV
Заздравная чаша

Нечесаный растрепа со Свистящего холма в настоящий момент находился отнюдь не на Свистящем холме, но занимал вершину не менее величественную, утвердившись на высоком табурете среди царства пропыленных книжных полок, уходящих к небу вулканов юридической дребедени и мерцающих тут и там восковых свечей в необъятном море тьмы, известном также как контора поверенных Баджера и Винча. Там восседал он, нацарапывая на пергаменте протокол взаимных обязательств между главным клиентом фирмы — Иосией Таском, описывать которого нужды нет, — и неким молодым джентльменом, чье появление в конторе с таким жаром откомментировал однажды мистеру Скрибблеру его друг Самсон Хикс. Протокол взаимных обязательств между почтенным филантропом, представителем славного мира коммерции, и пресловутым молодым джентльменом по имени Джон Хантер.

Мистер Ричард Скрибблер трудился не покладая рук — и отнюдь не в одиночестве. Да, ныне здравствующий партнер фирмы, тучный лысый поверенный в темно-фиолетовом костюме обретался хотя и не в самой комнате, зато неподалеку: скорчился в своем внутреннем святилище, точно злосчастный узник на тюремном дворе, зная, что в эту самую минуту во внешнем помещении сама судьба ставит свою печать на пергамент рукой простофили-клерка. Недвижно восседал он за письменным столом, как если бы прирос к месту, искривив шею и устремив взгляд не иначе как в крайне безотрадное будущее. Все вышеописанное, в сочетании с общей бледностью и несчастным выражением лица, делало его похожим на труп, только что снятый с виселицы. Словно чтобы развеять это заблуждение, труп облизнул губы, промокнул лысину и забарабанил пальцами по столу. Винч знал — как только протокол взаимных обязательств будет готов, ему по долгу службы придется, следуя прямому указанию Иосии Таска, скрепить его подписями обеих сторон. Подпись первой стороны — а именно высокого седовласого властелина — можно получить без проблем. А вот что до второй подписи… из-за нее-то поверенный Винч и ощущал себя крайне неуютно, с ужасом предвкушая персональную встречу с Джоном Хантером — лицом к лицу, нос к носу и скорее всего кулак к кулаку.

Откуда мистер Хантер проведал, что мистер Винч — его собственный поверенный! — приставил к нему соглядатая, для помянутого поверенного по-прежнему оставалось неразрешимой загадкой: а ведь сколько часов подряд в отчаянии ломал он голову, и покрывался испариной, и вытирал лысину! Сначала он заподозрил, что, возможно, его слуга Самсон Хикс обманул доверие хозяина и открыл мистеру Хантеру истинную цель своих тайных прогулок в окрестностях Молт-хаус и Вороньего переулка. Но, поразмыслив как следует, эту версию он отмел как несостоятельную в силу целого ряда причин, большинство которых сводились к следующему: его наймит в темных очках никогда бы на такое не осмелился. (Эта мысль поверенного особенно радовала, поскольку из нее следовало: поменяйся они ролями, у него, Джаспера Винча, храбрости, безусловно, хватило бы.) К этому прибавлялась уверенность, порожденная не чем иным, как фантазией мистера Винча, что наймит его, Хикс, при всех его промахах и грешках, тем не менее бесконечно благодарен судьбе за нынешнюю свою работу и почитает ее достаточно выгодной, чтобы стойко противостоять искушению. «Под занавес» поверенный Винч напомнил себе, что помянутый наймит, конечно же, сейчас на пути к Вороньему-Краю, надзирает за доставкой некоего личного движимого имущества, и, следовательно, из города временно удален.

Так что покров тайны лишь сгустился.

Я уже упомянул, что мистер Ричард Скрибблер предавался трудам праведным отнюдь не в одиночестве, но имел я в виду отнюдь не поверенного Винча. Ибо в тот день в просторном внешнем помещении пребывал еще один субъект весьма зловещего вида, прибывший минут десять назад. Невзирая на свои внушительные габариты, он вполне успешно пробирался между вулканов и маяков, точно уродливый фрегат, что плывет, форсируя парусами. Такое занятие ему весьма подходило: в своих повседневных промыслах ему частенько доводилось то пробираться, то красться, и талантами своими он славился повсеместно (городские судьи по крайней мере с трудом находили, к чему придраться). Индивид вид имел насквозь просоленный — видимо, в силу давней своей близости к докам, или, может статься, оттого, что его инстинкты в отношении личной гигиены, как некий рудиментарный орган, отставали в развитии. Это был дюжий, тупой, огрубевший здоровяк с косматыми усами и низким лбом; сальные темные волосы спутанными прядями выбивались из-под фетровой шляпы с широкими, низко опущенными полями. Глаза его — большие, навыкате, обведенные черными кругами — кошмарно косили. Каждая черточка физиономии свидетельствовала о дурном расположении духа; возможно, отчасти виновны в том жуткая наседка и злобный выводок омерзительных птенчиков, разделяющие его гнездышко.

Этот головорез — по имени мистер Роберт Найтингейл, — ворвавшись в контору Баджера и Винча, волей-неволей отвлек мистера Скрибблера от его изысканий. Секунд десять клерк пепелил гостя взглядом с высоты своего табурета, а затем снова взялся за перо. Дюжий Боб, как я уже поведал, ничуть не возражал против того, чтобы подождать завершения трудов. Уродливый фрегат шел себе на всех парусах; то и дело он украдкой запускал руку в юридические бумаги или тыкал в них проворным пальцем, а вороватые глаза, как всегда, молча высматривали хоть что-нибудь, представляющее интерес для него самого или его хозяина. Никто не знает что за ценности могут подвернуться в местах самых неожиданных, тем паче в юридической конторе, а поскольку мистер Найтингейл, по его собственному признанию, был человеком не компанейским, это уединенное времяпрепровождение отлично ему подходило.

Наконец мистер Скрибблер закончил порученное ему дело: составленный протокол лежал перед ним во всем своем великолепии. Клерк почесал в голове пером и принялся просматривать листы — беззаботно, словно играючи. Не успел он начать, как тут же отвлекся на крошечный объект, пронесшийся мимо его щеки. Нахмурившись, клерк отложил в сторону промокашку и коробочку с облатками, закрыл крышкой чернильницу и несколько раз замахнулся на муху, описывающую круги вокруг свечи, линейкой — впрочем, без особого успеха.

— Эй, ты, там, послушай-ка! Я эту штуковину заберу, — угрюмо пробасил снизу Боб Найтингейл.

Мистер Скрибблер оторвался от своего занятия, сощурился и вопросительно постучал пальцем по пергаменту, не будучи уверен, требуют ли от него протокол или линейку.

— Вестимо, я про бумаженции, ты, обезьяна! Надо, чтоб старик на них расписался. Подпись нужна, а иначе в них силы законной нет. Неужто сам не знаешь? Он сейчас в трактире, прямо через дорогу; вот и послал меня, чтоб я их забрал, как только будут готовы. Хочет проглядеть их, прежде чем подписывать.

Мистер Скрибблер выслушал эту речь, с деланным равнодушием изогнув бровь. Глянув на пустую строчку, дожидающуюся подписи мистера Таска — не сам ли клерк прочертил эту линию лишь несколько минут назад? — письмоводитель вынужден был признать неопровержимую логику аргументов мистера Найтингейла. Засим он вложил протокол в конверт и, свесившись с высокого табурета, уронил требуемое в потную ладонь Боба.

— Вот и ладно, — удовлетворенно хрюкнул мистер Найтингейл. — Вот и отличненько. Я отлучусь ненадолго, но тут же вернусь. Ты смотри, из этой норы никуда не девайся.

Мистер Скрибблер покачал головой, заверяя Боба, что нора ни в коем случае не опустеет, и проводил глазами плод дневных трудов своих. В лице его отразилось что-то очень похожее на усталость, прежде чем смениться привычным выражением беззаботности, да только и беззаботность эта была не та, что прежде, ибо за последнее время мистера Скрибблера постигли многие беды. Смятение и глубокая подавленность — следствие уже известных вам тревожных событий — грозили подчинить его себе и достигли такого размаха, что казались теперь неотъемлемой частью его бытия. Он уже и не помнил, когда было иначе.

Покинув древнее строение из красного кирпича с огромными окнами со средниками и гнездами фантастических дымовых труб, мистер Найтингейл направил свои стопы не в трактир, но в некое питейное заведение, где примерно с полчаса воздавал должное лучшему грогу, что только можно купить за деньги. Затем извлек на свет протокол взаимных обязательств, вкратце ознакомился с их содержанием и смял бумагу в кулаке. Из того же кармана достал другие пергаментные листы — незадолго до того врученные ему хозяином — и вложил их в конверт вместо протокола. Запечатал конверт воском, отставив стакан, вышел из пивной и возвратился в Коббз-Корт, где и вручил конверт дожидающемуся там мистеру Скрибблеру.

— Ты смотри, чтобы Винч всенепременно свое получил, — наказал Боб, кося сильнее обычного в восхищении от этого, по его мнению, необыкновенно удачного каламбура. — Ему полагается лично доставить бумаги чертову джентльмену. Так старик распорядился, и Винч отлично это знает. Чтоб заключить договор, требуются две стороны, а не одна.

Мистер Скрибблер кивнул с высоты своего табурета — чуть надменно, сказал бы я, ибо данный вопрос принадлежал к сфере юриспруденции, а уж он изучил юриспруденцию вдоль и поперек, ибо не он ли числился клерком в юридической фирме? В конце концов, что дюжему головорезу знать о вывертах и уловках закона? Так что мистер Скрибблер нахмурился и указал в направлении двери, дабы поскорее выпроводить бесцеремонного гостя восвояси. Боб послушно выпроводился: он негромко прыснул себе под нос — и скрылся за дверью.

Если бы кто-нибудь взял за труд проследить скользкий путь мистера Найтингейла, он бы вскоре обнаружил, что тот, как и следовало ожидать, направил стопы в доки солтхедской гавани. Вниз по грязному переулку между пакгаузами и судостроительными заводами несли его ноги, мимо разводного моста, мимо шлюпочных мастерских и продовольственных лавок к таверне, что отличалась от своих бесчисленных окрестных собратьев вывеской с изображением корабля. Здесь, в отдельном зале, благоухающем ромом и сахаром, мистер Найтингейл присоединился к компании компатриотов — субъектов столь же скользких, с сомнительной репутацией, премерзких ловкачей и проныр, подонков и отбросов прибрежных трущоб. Все они встретили вновь прибывшего выпивкой и изъявлениями дружеских чувств на свой собственный лад: гнусным смехом, скабрезными шутками, грубыми нападками, издевками и подначками, притворными перепалками и потоком грязных ругательств.

Спустя какое-то время буйный кутеж бражников прервало появление трактирщика — тучного джентльмена со шрамом через всю щеку, каковой попросил известить мистера Роберта Найтингейла: к нему, дескать, явился некий гость.

— Гость? Что еще за гость такой? — осведомился Боб. Надо сказать, что уродливый фрегат к тому времени изрядно набрался.

— Да вроде на джентльмена смахивает, — отозвался трактирщик, качнув головой в сторону двери. — Имя называть отказался.

— Ага, джентльмен! — завопил напоминающий опоссума тип в зюйдвестке, устроившийся за столом рядом с Бобом. — Что-то тут нечисто!

— Боб с джентльменами не якшается, — заявил второй собутыльник с того же столика.

— Может, он из бла-ародных, — предположил третий.

— Я бла-ародных за мили чую, — ответствовал Боб, с важным и умудренным видом похлопывая себя по носу. И картинно вдохнул, словно просеивая молекулы воздуха в попытке унюхать гостя. — Нос у меня — что надо!

— А что, уделишь ли ты бла-ародному джентльмену минутку-другую? — полюбопытствовал субъект в зюйдвестке. — Не найдется ли в твоей книжечке ангажементов свободного местечка?

— Ангажементов у меня — не продохнуть, но я с ним повидаюсь, это уж как пить дать, — заверил Боб, прищуриваясь. — Пусть меня повесят, если я разочарую парня, раз уж обезьяна взяла на себя труд меня разыскать. Подавайте-ка его сюда!

Владелец питейного заведения послушно удалился. И в должный срок в дверях возникла фигура мистера Джона Хантера.

Едва взгляд Боба упал на гостя, мозг тотчас же подсказал нашему герою, кто это, и рука с чашей застыла в воздухе на полпути к губам. Он пьяно рассмеялся — коротко, себе под нос.

— Эге, вот-те пожалуйста! — пробормотал Боб и отсалютовал гостю чашей. — За нашего кровавого джентльмена, черт его подери!

Ну и дерзким же наглецом был этот Боб, скажу я вам, раз осмелился приветствовать подобным образом того самого человека, собственность которого прибрал к рукам буквально на днях! Однако хотя держался мистер Найтингейл нахально, за внешней бравадой ощущалась явная скованность: видимо, сказывались воспоминания о некоем окровавленном лице и кошмарном желтом пламени, полыхающем, точно раскаленные угли.

Мистер Хантер шагнул вперед и обвел надменным взглядом зал со всем его содержимым.

— Итак, молодой джентльмен, — проговорил мистер Найтингейл, тщательно изучив вновь вошедшего, — что вам занадобилось в этом первоклассном заведении?

— Вы-то мне и нужны, — сказал мистер Хантер так прозаично, как если бы выбирал на сельской ярмарке овцу. — Грубый мужлан с бегающим взглядом. Вы вор, сэр.

— И еще какой! — подтвердил Опоссум. И сочувственно покачал головой, словно подтверждая, что слова эти — чистейшая правда.

— Ворюга первостатейный; как говорится, звезда первой величины, — восхищенно заверил второй собутыльник. — Ис-тин-ный ко-ри-фей по части воровства!

— Первой величины? Да полно! Так, обычная себе звездочка, — фыркнул третий.

Мистер Найтингейл оглядел мистера Хантера с ног до головы, отмечая его модный наряд — от бутылочно-зеленого сюртука с черным бархатным воротником до белой рубашки, светло-желтого кашемирового жилета и безупречных черных брюк, от начищенных сапог для верховой езды до перчаток из телячьей кожи и шляпы с загнутыми полями, что гость держал в руке, — и прикинул в уме размер прибыли, каковую возможно выручить за все вышеперечисленное.

— Воровство, — парировал Боб возмущенно, — это жуть какое серьезное обвинение, молодой вы наш кровавый джентльмен, черт вас подери.

— Вы возвратите все, что у меня взяли, — проговорил мистер Хантер уверенно и властно — ни дать ни взять директор школы.

— А что ж это такое-то? — осведомился Боб, свирепо скосив глаза.

— Вы отлично знаете что. Мне нет нужды перечислять. Я даю вам возможность исправить ошибку.

— Ну и заносит же вас, молодой джентльмен, ну и заносит! Врываетесь сюда на всех парусах и требуете Боба Найтингейла, точно он какой-нибудь преступный элемент, право! Так вот, молодой джентльмен, черт вас подери, никогда я среди преступных элементов не числился, еще чего!

— Что-то наш молодой джентльмен так и прет против ветра! — обронил владелец зюйдвестки.

— Ага, в крутой бейдевинд идет! — подтвердил третий.

Грозный Боб пожал плечами и мягко покачал головой, давая понять, что понятия не имеет, о чем говорит собеседник.

— У меня никаких таких ваших вещей нет.

Вместо ответа взгляд мистера Хантера задержался на некоем объекте в руке у мистера Найтингейла. Это была чаша, черная керамическая чаша в форме головы. Гротескное лицо завораживало своим уродством: клюв как у стервятника, ослиные уши, густая борода, широко раскрытые глаза навыкате, а в волосах кишмя кишат змеи. Губы неприятно изгибались в хитрой ухмылке, открывая взгляду ряды острых зубов.

Мистер Найтингейл проследил направление взгляда мистера Хантера. Но ни тени стыда не омрачило Бобова чела, несмотря на столь явное свидетельство его вероломства! Что за отпетый прохвост! Ведь в руке своей он сжимал ту самую чашу, что, в придачу к прочим вещицам, похитил из дома мистера Хантера в ту памятную ночь и в числе прочих подобных предметов решил оставить для личного употребления.

— Вижу, вижу, на что вы пялитесь, молодой джентльмен, да только это не считается, — проворчал Боб, тем не менее слегка раздосадованный допущенной оплошностью. А вот мистер Джон Хантер пока ни одного промаха не совершил: он стоял перед головорезами, скрестив руки на груди, великолепно владея собой и не задумываясь об опасности — живое воплощение самонадеянности и силы.

— Не лгите мне, любезный. Если не вернете таблички из электра, что похитили у меня из дома, последствия окажутся для вас крайне неблагоприятны.

— Крайне не-бла-го-при-ят-ны! — воскликнул Опоссум. — Это что еще такое, Боб? К чему он клонит-то?

— Неблагоприятные последствия, — пояснил второй собутыльник, — это, стало быть, что бы ни случилось, добра не жди.

Комментарий вызвал очередной всплеск бурного веселья; впрочем, Боб присоединился к собутыльникам без особого энтузиазма. Хотя признать это про себя оказалось непросто, было что-то такое в светском молодом щеголе, помимо желтого света, что сильнейшим образом его затрагивало: ощущение чего-то столь далеко превосходящего, столь могущественного, столь необычного, присущего одному лишь этому человеку, что пониманию просто не поддавалось. Немногое в этом мире — за исключением разве что вредоносной миссис Найтингейл — могло оказать на Боба такой эффект.

— А что, коли нет у меня этих табличек или как их там, о которых вы талдычите? — осведомился Боб. — Как я могу вернуть то, что мне не принадлежит?

— Я знаю, кто ваш хозяин. Если понадобится, я получу то, что мне нужно, от него.

Раздался новый взрыв смеха: бражники прикидывали велики ли шансы у молодого светского щеголя отвоевать что бы то ни было ценное у солтхедского скряги.

— Короче говоря, нет у меня ваших табличек, и вся недолга, — проговорил мистер Найтингейл. — И ничего про них я не знаю. В толк взять не могу, какого дьявола вы тут несете всякую чушь. Что до этой вот чаши — моя она, и весь сказ.

— Вот и весь сказ, — эхом подхватил обладатель зюйдвестки.

— Конечно, это Бобова чаша, — поддержал второй собутыльник. — Не видите разве, на ней его рожа красуется?

— Ага, — возликовал третий. — Его портрет как вылитый!

Юмора этих замечаний мистер Найтингейл не оценил и потому к последующему взрыву смеха не присоединился. Он уже твердо решил, что кое-кто из его сотоварищей — а именно двое — заслужил серьезное взыскание, и собирался лично о том порадеть — но позже.

Мистер Хантер невозмутимо расцепил скрещенные руки и отложил в сторону перчатки и шляпу. На губах его промелькнуло некое подобие улыбки — холодной и мимолетной. Он небрежно подбоченился и устремил на Боба и собутыльников в высшей степени странный, исполненный саркастической радости взгляд.

— Все понятно. Ну что ж, шанс у вас был. Все в этой жизни предрешено заранее и изменению не подлежит. Воистину, не стоило мне тратить время на низкого плута.

— Это да, это вы в самую точку попали: низкий плут, как есть, — подхватил второй из бражников. — А я и позабыл грешным делом, какой он низкий.

— Чистая правда, — закивал третий. — Он у нас низенький, зато широкий; ростом не вышел, стало быть.

— Ага, сущий коротышка, — поддержал Опоссум.

— Вы меня убедили; вижу, что до сих пор я пребывал в плену ложных допущений, — проговорил мистер Хантер, внезапно делаясь само великодушие. — Со всей очевидностью вы сказали мне правду, и того, что мне нужно, у вас нет. Более того, теперь понятно, в чьих руках эта вещь. Благодарю вас за то, что подтвердили мои подозрения. Не сдвинуть ли нам кружки, ребята, и не выпить ли за здоровье услужливого мистера Найтингейла?

— Тост, тост! — завопил Опоссум, размахивая пустой посудиной. — А монету-то кто выложит?

— Хозяин! — закричал мистер Хантер. — Еще грогу на всех! Я плачу.

— Выходит, мы, никак, подружились, а, молодой вы наш кровавый джентльмен, черт вас дери? — пробормотал услужливый Боб, слишком предусмотрительный, чтобы забыть об осторожности, пока на сцене событий — мистер Джон Хантер. Он злобно скосил глаза, пытаясь распознать мотивы и методы светского щеголя. Что-то в манере мистера Хантера, внезапно столь примирительной, внушало ему смутную тревогу. Боб выругал себя за то, что нечаянно выложил всю правду как есть: дескать, странные таблички, похищенные из дома мистера Хантера, уже не в его руках. Но с какой стати джентльмен так приободрился при этом известии? В конце концов, если имеешь дело с Иосией Таском, на успех надежды мало. Чего доброго, мистер Джон Хантер и впрямь спятил!… От размышлений столь напряженных череп Боба раскалывался; однако в конце концов он вынужден был признать, что особых признаков сумасшествия мистер Хантер не проявляет. И уж конечно, сумасшествие с желтым светом даже сравнивать нечего!

Тут подоспел официант с заказанным напитком. Кружки наполнили, сдвинули в направлении мистера Найтингейла — и мистер Хантер провозгласил тост:

— За здоровье, за долгую жизнь и за великодушие мистера Найтингейла!

— Ага! Ага! — взревели приятели Боба.

— Так осушим же чаши и докажем тем самым, что вражда позабыта!

— Вот именно, — воскликнул обладатель зюйдвестки. — Давай, Боб, пей до дна. Не на твои же деньги гуляем! Он тебе заздравную чашу предлагает, в знак примирения, в конце-то концов!

— Ну, скажу я вам… — промолвил Боб, принюхиваясь к грогу, прежде чем пригубить, — ему вдруг пришло в голову, что с мистера Хантера станется подсыпать туда яда. В уродливом лице его отразилось удивление. — Мой любимый сорт!

— Ага, нос у него — что надо! — рассмеялся третий собутыльник.

— Никаких обид, — повторил Джон Хантер, доканчивая свою кружку. — Поскольку у вас для меня ничего нет, я отправлюсь за своей собственностью в Шадвинкл-Олд-Хаус. Она ведь там, да? Еще раз спасибо за ценные сведения.

Мистер Джон Хантер подобрал шляпу и перчатки и, напоследок окинув взглядом зал, распрощался и ушел.

Все так и покатились со смеху: бражникам рисовалось в воображении, как мистер Хантер предстанет перед скрягой — этим султаном высокомерия, этим высоким седовласым властелином — и потребует возвращения своего сокровища. Хохотали все, кроме Боба: тот, погрузившись в мрачную задумчивость, потягивал грог и не сводил бегающих глаз с двери, за которой исчез мистер Хантер. Хотя говорил тот вроде бы беспечно, мистер Найтингейл не сомневался: молодой кровавый джентльмен, черт подери, абсолютно серьезен.

Собутыльники приметили его настрой и сурово отчитали приятеля. Однако с ходом времени они все больше клевали носами над кружками — по мере того как спиртной дух все глубже просачивался в их мозг. А Боб все сидел, не говоря ни слова и тихонько постукивая по столу опустевшей чашей. Послышался чей-то смех — резкий, циничный, издевательский. Невесть с какой стати мистер Найтингейл глянул на чашу, внимательно присмотрелся к ней… ему вдруг показалось, что резное лицо ожило.

Он поморгал и посмотрел еще раз. Нет, это не иллюзия. Ухмыляющаяся физиономия ухмылялась по-прежнему, вот только губы разошлись сильнее, обнажив еще больше острых зубов. По мере того как усмешка делалась шире, круглые глаза сощурились, превратившись в хитрющие щелочки.

— Это еще что за обезьяньи штучки? — проворчал оторопевший Боб, почесывая в немытой голове.

Он поднес чашу к самым глазам, чтобы изучить ее повнимательнее: теперь страхолюдную рожу от его собственной физиономии отделяли какие-то несколько дюймов. Жутко кося глазом, он пытался понять, не изменились ли остальные черты резного лица. Издевательский смех прозвучал снова, и Боб потрясенно осознал, что звук доносится от чаши. Но не успел он что-либо предпринять, как чаша задвигалась в его руке… челюсти вцепились ему в нос, и остро заточенные зубы впились глубоко в кожу.

Вопли боли разбудили Бобовых сотоварищей; невзирая на свое состояние, они тут же встревоженно повскакивали на ноги. Испуганно оглядываясь по сторонам, однако не видя ровным счетом ничего, кроме мистера Найтингейла, уткнувшегося в чашу, они потребовали сообщить им, что происходит и кто в опасности. Но вот они заметили, что Боб выпустил чашу из рук, а она осталась в прежнем положении, прицепившись к носу точно этакий керамический нарост. Что еще хуже, чаша чуть заметно завибрировала: не иначе как от напряжения, ведь, чтобы удержаться на Бобовой физиономии, ей требовались немалые силы.

Тем временем на крики в отдельный зал сбежались хозяин заведения и официанты, а заодно и нескольких любопытных посетителей.

— Снимите ее с меня! — вопил Боб. Он вскочил на ноги и затанцевал вокруг стула, подпрыгивая то на одной ноге, то на другой и встряхиваясь, точно ломовая лошадь. Никакого результата. Он завертелся волчком, как одержимый, и замолотил руками, словно, избавляясь от лишней энергии, мог хоть сколько-нибудь облегчить боль. Напрасно!…

— Уберите ее с моего лица! — ревел он.

Хозяин заведения храбро выступил вперед, ухватил мистера Найтингейла за плечи, выпрямляя беднягу, а затем вцепился в ручку чаши и яростно рванул ее на себя. Невзирая на все усилия, ему удалось лишь притянуть чашу к себе, а вместе с нею и измученного Боба.

— Нет! Нет! Нет! — заорал возмущенный страдалец. Из его глаз текли слезы, из носа — кровь. — Назад! Назад! Так не выйдет, ты, обезьяна!

Потрясенный трактирщик отступил на шаг-другой. Поначалу-то он счел все это озорной проделкой, как и Бобовы сотоварищи, — и факта этого не сокрыл.

— Никакая это не проделка! — завопил мистер Найтингейл, перескакивая с одной ноги на другую, как если бы по полу были рассыпаны раскаленные угли. — Ох, Боже мой, Боже мой, Боже мой… сжальтесь надо мной хоть кто-нибудь! — Он выдернул из кармана засаленный платок и попытался остановить им кровь. — Ох, Боже мой, Боже мой, Боже мой!

— Бога-то зачем призывать? — удивился один из зрителей: он, как и многие другие присутствующие, до сих пор не верил глазам своим и взять не мог в толк, что происходит. — Смел парень, ничего не скажешь! Вот уж не знал, что Боб Найтингейл в религиозность ударился! Неужто и впрямь рассчитывает на помощь с небес?

Собутыльники Боба были бессильны что-либо сделать: им оставалось лишь расступиться и наблюдать. Раза четыре или пять перепуганный Боб хватался за чашу, порываясь сдернуть ее с носа. Но едва пальцы его смыкались на ручке, боль многократно усиливалась. Чаша находилась в каком-то дюйме от его лица, так что Боб отлично видел, как один из сощуренных глаз приоткрылся и озорно ему подмигнул.

— Да что за шутки такие?… Ох, Боже мой, Боже мой… молодой кровавый джентльмен, черт его дери… что за шутки-то? Это, никак, фокусы ваших богов с копытами? — выкрикнул он, обращаясь к давно ушедшему Джону Хантеру.

Спасения ждать было неоткуда: и не только потому, что помочь бедняге возможным не представлялось, но еще и потому, что никто не собирался ради него и пальцем пошевелить. Единственное исключение составлял трактирщик; впрочем, он заботился не столько о благополучии Боба, сколько о благоденствии и репутации своего заведения. Проблема Боба, посмею заметить, состояла в том, что окружали его и компатриоты, и знакомые, и деловые партнеры, — но вот, будучи человеком некомпанейским, друзьями он так и не обзавелся.

Боб попытался унять кровь, промакивая платком вокруг носа и под носом. Ну и зрелище же предстало взорам сторонних наблюдателей! Охваченный паникой Боб, с чашей на носу и смятым, пропитанным кровью носовым платком под нею, завывая, выделывал курбеты по всему залу.

По улице как раз проходил практикующий врач, некто доктор Суитман, и трактирщик зазвал его внутрь для консультации. Осмотрев пациента, доктор Суитман не задержался с диагнозом:

— У больного на носу чаша.

После чего он закурил сигару и покинул трактир «Корабль», не забыв сперва подробно проинструктировать пациента, куда доставить гонорар, причитающийся к выплате до тридцатого числа текущего месяца.

Хозяин заведения выбежал на улицу вслед за доктором, протестуя против вынесенного вердикта. Эскулап стремительно развернулся: в лице его читалось неприкрытое изумление.

— Доктор, а снять-то ее как? — воскликнул трактирщик. — Чашу, стало быть?

— О, я для этого не нужен. Я — врач общей практики, и только. А ему нужен человек с ножом — их хирургами называют. Пусть обратится к доктору Сэмюэлю Крокеру, проживающему в Дартинг-Хилл. Он ему мигом эту штуку откромсает — нос, стало быть, — чик, и готово! Вот моя визитная карточка; не забудьте сказать Крокеру, что это я его порекомендовал. Лучшего хирурга, чем Крокер, в целом свете не сыщешь, так что гонорары у него довольно высокие. Доброго вам дня, трактирщик.

И с этими словами доктор зашагал прочь, с сигарой в зубах, заложив руки за спину, явно очень собою довольный.

— Чума на тебя! — выругался трактирщик. Он постоял еще немного, провожая медика потрясенным взглядом, а затем бегом кинулся обратно в «Корабль», дабы оказать страдающей душе какую-никакую помощь и содействие.

Загрузка...