Шеф с системой. Противостояние

Глава 17

Утреннее солнце било в окна кухни, и пылинки танцевали в косых лучах.

Я стоял у плиты и помешивал кашу простыми движениями — деревянная ложка по дну горшка, ровные круги, чтобы не пригорело. Делал это тысячи раз на разных кухнях, в разных жизнях, и каждый раз находил в этом странное умиротворение.

Впервые за последнее время меня никто не пытался сжечь или разорить.

Я моргнул, меняя фокус зрения. Реальный мир чуть померк, уступая место цифровой изнанке. Поверх клубов пара, пахнущего молоком и топленым маслом, развернулась краткая сводка моей жизни.

Статус

Уровень: 19

Свободные очки навыков: 2

Девятнадцатый. Я усмехнулся. Бойня в Слободке, создание «Живокоста» и спасение десятков раненых накачали меня опытом очень быстро. Система щедро платила за риск, кровь и «Прорывы» в алхимии.

Два очка жгли карман. Я мог бы потратить их прямо сейчас — закрыть пробелы в «Логистике» или усилить боевые рефлексы, но интуиция подсказывала: не спеши.

В самом низу интерфейса, там, где обычно была пустота, мигало новое уведомление. Оно было закрыто «замком», но текст превью читался отчетливо.

ВНИМАНИЕ! ПРИБЛИЖЕНИЕ К ПОРОГУ РАЗВИТИЯ

До уровня 20 осталось 15344 ед. опыта.

Статус: Эволюция Класса.

Анонс навыков (Доступно с 20 уровня):

Температурный Замок (Зеленая ветвь) — Управление термодинамикой готового блюда.

Эссенция Вкуса (Зеленая ветвь) — Извлечение и перенос вкусовых качеств.

Гастрономический След (Синяя ветвь) — Анализ истории взаимодействия с продуктом.

Ароматическая Доминанта (Янтарная ветвь) — Управление психофизикой через запах.

Карта Вкусов (Стальная ветвь) — Персональный анализ предпочтений клиента.

Я присвистнул. Вот оно что. Юбилейный уровень — это качественный скачок. Температурный замок… Если я правильно понимаю название, это решит половину моих проблем с будущей доставкой продуктов на дальние расстояния, а Гастрономический след поможет лучше контролировать процессы на кухнях.

Значит, бережем очки. Копим до двадцатого, а там устроим грандиозный шопинг. Возможно, удастся добить этот опыт на открытии.

— Хлеб нарезать? — спросил Матвей, отвлекая меня от мыслей.

Мой ученик уже стоял у стола с ножом наготове. Он уже двигался как взрослый повар — без лишних движений и суеты. Правильная стойка, правильный хват. Его результат в обучении грел душу.

— Режь. Толщиной в палец, не тоньше. Будем гренки делать.

Он кивнул и взялся за каравай. Нож шёл ровно, ломти ложились один к одному.

Я отвернулся к плите. На соседней сковороде грелось масло, в миске ждали взбитые яйца с молоком. Рядом — кувшин со сбитнем, уже горячим с запахом мёда и корицы.

Обычный завтрак. Каша, гренки, сбитень. Ничего сложного и изысканного. После вчерашнего безумия — именно то, что нужно.

— Тимка ещё спит? — спросил я, не оборачиваясь.

— Угу. Как убитый.

Неудивительно. Вчера парню пришлось несладко. Шестнадцать лет, а уже знает, каково это — драться за свой дом по-настоящему. Пусть отдыхает. Матвей моложе, но он навидался вместе со мной всякого.

Масло зашипело. Я обмакнул первый ломоть хлеба в яичную смесь, подержал пару секунд, давая пропитаться, и опустил на раскалённое дно. Тёплый, сытный запах ударил в нос.

— Миски доставай, — скомандовал я. — Сейчас набегут.

Матвей фыркнул.

— Уже.

Я обернулся.

В дверном проёме, как воробьи на жёрдочке, жались четверо. Сенька мелкий, вихрастый, с вечно голодными глазами высунулся первым. За ним пряталась Маша, серьёзная и насупленная со сна. Федька топтался позади, а самый младший, Гриша, вцепился в её подол и выглядывал из-за спины.

Они смотрели на кухню так, будто там притаился медведь.

Я понял. Не медведь. Княжич.

Ярослав ночевал в гостевой комнате, и дети наверняка слышали, как он пришёл вчера — в кольчуге, с мечом, пахнущий потом и железом. Для них он был ожившей сказкой, чем-то средним между героем и чудовищем.

— Чего застыли? — я махнул ложкой. — Атакуйте стол, пока не остыло.

Сенька сорвался с места первым. За ним, осмелев, потянулись остальные. Маша сразу взялась помогать — достала ложки, расставила кружки. Федька молча сел на лавку и уставился на сковороду с гренками. Гриша так и не отпустил ее, устроившись рядом на краю скамьи.

— А где… — начал Сенька и осёкся.

— Княжич? — я перевернул гренку. Золотистая корочка, как надо. — Спит пока. Устал вчера.

— Он правда князь? — не выдержал мелкий. — Настоящий? С мечом и конём?

— Княжич. Сын князя. И да, настоящий.

Сенька переглянулся с Машей. В глазах у обоих читалось одно: в нашем доме ночует настоящий княжич.

Я усмехнулся и снял сковороду с огня.

— Матвей, раскладывай кашу. Гренки сейчас дойдут.

Кухня ожила. Застучали ложки, зазвенели миски. Матвей разливал сбитень, Маша следила, чтобы Грише досталось побольше, Сенька уже тянулся за второй гренкой, хотя первую ещё не доел.

Я стоял у плиты и смотрел на них.

Моя семья и стая. Бывшие оборванцы, сироты, никому не нужные дети сидели за одним столом, сытые и живые. Вчера я вёл бой за их будущее. Сегодня просто кормил завтраком.

Иногда второе важнее.

Скрипнула дверь в коридоре. Тяжёлые шаги, зевок. Дети замерли с ложками на полпути ко рту.

Княжич выглядел… по-домашнему.

Ни кольчуги, ни того холодного блеска в глазах, с которым он вчера врезался в строй посадских. Простая льняная рубаха, босые ноги, растрёпанные со сна волосы. Ярослав потянулся, хрустнув плечами, и зевнул так, что едва челюсть не вывихнул.

Гриша пискнул и спрятался за Машу.

— Доброе утро, — Ярослав окинул взглядом кухню. — Чем так вкусно пахнет?

Сенька открыл рот, но звука не вышло. Впервые на моей памяти этот балабол не мог выдавить ни слова.

— Садись, — я кивнул на свободное место. — Каша стынет.

Ярослав не стал чиниться. Прошёл через кухню, переступив через вытянутые ноги Федьки, и сел за стол. Маша вжала голову в плечи и уставилась в свою миску так, будто там было написано что-то важное.

— Ну, — княжич взял ложку, — будем знакомы. Я Ярослав. Можно просто Ярик.

— Матвея ты знаешь, — я начал перечислять. — Маша, Федька, Сенька. Гриша, самый маленький.

— А остальные? — Ярослав зачерпнул каши. — Ты же говорил, что у тебя тут целая…

Договорить он не успел.

Дверь распахнулась, и в кухню ввалилась Варя, а за ней — ещё семеро.

Тимка шёл первым, серьёзный и насупленный. За ним Петька со Степкой, оба взъерошенные после сна. Антон с Ванькой о чём-то шептались на ходу. Мишка с Гришкой — братья-погодки — толкались локтями, пытаясь протиснуться вперёд. Замыкал шествие Лёшка, щурясь от яркого света.

Ярослав замер с ложкой на полпути ко рту.

— Это… все твои?

— Все мои, — я кивнул на лавки. — Садитесь, пока горячее.

Кухня мгновенно наполнилась шумом и движением. Тимка молча занял место с краю, Петька полез через лавку, Мишка уже тянулся к гренкам. Варя одним взглядом навела порядок — младшие притихли, расселись, взяли ложки.

Ярослав переводил взгляд с одного лица на другое, пытаясь сосчитать.

— Сашка, — он медленно опустил ложку, — ты тут что, дружину выращиваешь?

— Семью кормлю, — я поставил на стол ещё одну стопку гренок. — Знакомься. Варя — мой управляющий и командир всего этого безобразия. Тимка, Петька, Степка — старшие. Антон, Ванька, Мишка, Гришка, Лёшка — средние. Машу, Федьку и мелких ты уже видел.

— Много, — Ярослав покачал головой. — Даже не думал, что столько. И ты их всех…

— Кормлю, одеваю, учу, — пожал я плечами. — Работа есть, еда есть. Чего ещё надо?

Варя быстро скользнула взглядом по Ярославу и тут же опустила глаза.

— Доброго утра, ваше сиятельство.

— Просто Ярослав, — он махнул рукой. — Какое «сиятельство» за завтраком?

Она кивнула, но по лицу было видно: для неё он останется «сиятельством» ещё долго. Подошла к столу, проверила, всем ли хватает еды, подлила маленькому Грише сбитня.

— Садись, поешь, — сказал я.

— Потом. Сначала все, — Варя включила хозяйку.

Спорить было бесполезно. Варя из тех, кто накормит остальных, а потом сядет сама. Я давно понял это и перестал биться лбом в стену.

Ярослав зачерпнул каши, прожевал.

— М-м, — он прикрыл глаза. — Даже кашу варишь так, что язык проглотить хочется.

— Масло. Соль вовремя. Томить, не мешать слишком часто.

— Враньё. У нас в крепости повара так же делают, а получается бурда.

— Руки, — сказал Матвей негромко. — У него руки другие.

Ярослав посмотрел на парня с интересом.

— В смысле?

— Ну… — Матвей подбирал слова. — Он чувствует еду. Когда готово, когда нет. Я уже долго учусь, а всё ещё не всегда понимаю, а он просто знает.

— Талант, — Ярослав кивнул.

— Опыт, — поправил я. — Талант — когда сразу получается, а я набил столько шишек, что хватило бы на десятерых.

Сенька наконец обрёл дар речи:

— А вы правда вчера посадских рубили? Мишка говорил, одним ударом троих…

— Сенька! — Варя шикнула на него.

— Чего? Просто спросил…

Ярослав рассмеялся.

— Троих — это Мишка приврал.

Он потрепал Сеньку по вихрам, и тот расплылся в улыбке. Страх перед «настоящим княжичем» таял на глазах. Ярослав умел располагать к себе — это я помнил ещё по крепости. Там его любили все, от последнего конюха до старых ветеранов.

— А кормит ваш командир всегда так? — он обвёл взглядом стол. — Или это в честь победы?

— Всегда! — выпалил Сенька.

— Почти всегда, — поправила Маша. — Иногда заставляет готовить самих. И тогда… ну…

— Это называется «обучение», — вставил я. — Когда-нибудь спасибо скажете.

Маленький Гриша высунулся и посмотрел на княжича снизу вверх.

— А вы правда сын князя?

— Правда.

— А почему тогда босой?

Ярослав моргнул, потом расхохотался. Следом засмеялись старшие, захихикали младшие. Даже Тимка, угрюмый и молчаливый, дёрнул уголком губ.

— А ты думал, княжичи в сапогах спят?

Гриша задумался. Варя закатила глаза и подвинула ему миску.

— Ешь и не приставай к людям.

Я смотрел на них, и внутри разжимался какой-то узел. Вчера была война. Кровь, лязг железа, крики. А сегодня — солнце в окнах, запах каши, детский смех.

Ради таких моментов и стоило драться.

Дверь скрипнула. В кухню шагнул Угрюмый. Он выглядел так, будто не спал вовсе.

Чёрный кафтан застёгнут на все пуговицы, борода расчёсана, но под глазами залегли тени, а взгляд был тяжёлым и цепким. Он окинул им кухню, задержался на Ярославе, на детях, на мне. Кивнул коротко и прошёл к столу.

— Доброго утра, — Варя уже наливала ему сбитень. — Садись, поешь.

— Благодарствую.

Он сел на край лавки, принял кружку обеими руками. Отхлебнул, но к еде не притронулся. Смотрел перед собой, о чём-то думая.

Дети притихли. Они чуяли настроение взрослых лучше любой собаки. Даже Сенька перестал болтать и сосредоточился на каше.

Я молча поставил перед Угрюмым миску и пару гренок. Он глянул, кивнул благодарно, но есть не стал.

Повисла неуютная тишина.

Ярослав переводил взгляд с меня на Угрюмого и обратно. Чувствовал, что что-то назревает, но не лез.

Угрюмый отставил кружку.

— Александр.

— М?

— Каша добрая, спору нет. — Он помолчал, подбирая слова. — Но у меня кусок в горло не лезет.

Я отложил ложку. Сел напротив него.

— Говори.

Угрюмый потёр переносицу жестом усталого человека, который всю ночь думал и всё равно не нашёл ответа.

— Вчера ты Кожемяку раскатал. Не просто побил — уничтожил. По закону и по уму. Старик сам себе петлю на шею накинул, а ты только подтолкнул.

Он поднял на меня глаза.

— Княжич тебе в бою подчинялся. Соколовская дружина шла за тобой, как за своим. Даже Ломов, капитан городской стражи, тебе руку жал и в глаза заглядывал.

Дети замерли. Даже ложками стучать перестали.

— Не вяжется это, Саш, — продолжал Угрюмый. — Я много лет в этом городе. Видел всякое. Простой повар так не умеет. Даже если он с войны, даже если башка варит. Откуда выучка и хватка? Откуда князья за спиной?

Он подался вперёд, понизив голос:

— Кто ты? Парни мои спрашивают. Да и я должен знать, за кем иду.

Варя замерла у печи с кувшином в руках. Смотрела на меня, и в глазах её я видел тот же вопрос. Она доверяла мне, шла за мной, но сейчас впервые позволила себе усомниться.

Тимка, Петька, старшие — все смотрели с ожиданием. Даже маленький Гриша притих, чувствуя напряжение.

Я переглянулся с Ярославом. Тот едва заметно пожал плечами: твой выбор.

Матвей молчал. Он-то знал. С самого начала знал.

Я вздохнул. Рано или поздно этот разговор должен был случиться. Невозможно вести за собой людей, прячась за маской. Они заслужили правду. Хотя бы ту часть, которую можно рассказать.

— Ярик, — я кивнул другу. — Расскажи им. Ты лучше объяснишь.

Ярослав отодвинул миску. Выпрямился на лавке, и что-то неуловимо изменилось в его лице. Только что сидел растрёпанный парень в мятой рубахе — а теперь смотрел княжич, сын одного из могущественных людей северного края.

— Он скромничает, — голос Ярослава стал твёрже. — А зря.

Угрюмый прищурился, но промолчал. Слушал.

— Его зовут боярин Александр Веверин. Род древний, хоть и был в опале.

По кухне прошелестел вздох. Варя едва не выронила кувшин. Тимка подался вперёд, Петька открыл рот.

— Мы познакомились некоторое время назад, — продолжал Ярослав. — Я тогда готовился к важному поединку. Турнир, ставки высокие, много знатных гостей и кто-то решил, что я не должен победить.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Меня травили. Медленно, по чуть-чуть. Лекарь наш, которому отец доверял оказался предателем. Подсыпал отраву в снадобья. Я слабел с каждым днём, а никто не мог понять почему.

Гриша прижался к Варе. Маша обняла его за плечи.

— Саша тогда был поварёнком, — Ярослав усмехнулся. — Но он единственный заметил и понял, что со мной что-то не так.

— Как? — вырвалось у Сеньки.

— По еде, — Ярослав пожал плечами. — Он видел, что я ем, как ем, когда становится хуже. Сложил два и два. Потом был разговор с нашим управляющим.

Угрюмый хмыкнул. В глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Он меня выходил, — Ярослав посмотрел на меня. — Своими отварами, своей едой. Если бы не Сашка — меня бы уже в земле черви доедали.

Я молчал. Слушать собственную историю чужими словами — странное ощущение.

— А потом было много событий, — Ярослав говорил повысил голос. — Самым запоминающимся было когда отравили колодец. Чуть пол крепости тогда не погибло.

Тимка сжал кулаки на столе.

— Саша очистил главный колодец. Я не знаю как, не спрашивайте. Потом отвары варил людей отпаивал. Сутки на ногах. Вся крепость ему жизнью обязана. Потом у нас война с Боровичами была. Мы с Сашкой и дружиной прошли по реке почти замерзшей и взяли их крепость.

— Мастер, — тихо сказал Матвей. Все повернулись к нему. — Лучший мастер, которого я знал. И которого когда-либо узнаю.

Повисла тишина.

Угрюмый смотрел на меня так, будто видел впервые. Пазл в его голове складывался. Выучка, манеры, знания, и умение командовать. Всё вставало на свои места.

— За это, — закончил Ярослав, — мой отец, князь Соколов, вернул ему титул. Род Вевериных снова в чести. Так что перед вами не просто хозяин трактира. Перед вами — боярин и герой войны.

Сенька выдохнул так, будто ему в живот заехали.

— «Веверин»… — протянул Угрюмый медленно. — Трактир так называется. Это же…

— Фамилия, — кивнул я. — И знамя. Я вернулся, чтобы поднять род заново.

Угрюмый откинулся на лавке. Потёр подбородок, переваривая услышанное.

— Веверины… — повторил он задумчиво. — Слыхал я про этот род. Крепкие были люди. Давно, правда.

— При моём деде, — сказал я. — Потом опала, потом забвение. Теперь — возвращение.

Тимка первым подал голос:

— Так вы… ваше благородие?

— Александр, — отрезал я. — Для своих — просто Александр или Саша, кому как удобнее. Титулы на хлеб не намажешь.

Угрюмый хмыкнул. Расправил плечи, и я увидел, как меняется его осанка. Ему льстило. Ещё вчера он был главарём слободских бандитов, а сегодня — начальником охраны у настоящего боярина.

— Ну, Александр Веверин, — он наконец взял ложку и зачерпнул остывшей каши, — с таким раскладом воевать сподручнее. Мы с тобой.

Я хлопнул в ладоши.

— Всё. С титулами разобрались.

Дети вздрогнули, выныривая из торжественного оцепенения. Угрюмый поднял бровь.

— На хлеб их не намажешь, как я уже сказал, — я встал из-за стола. — А у нас открытие через два дня.

— Два дня? — Ярослав присвистнул. — Ты же вчера только из боя вышел.

— Именно поэтому. Пока про нас говорят, пока весь город обсуждает, как Кожемяки в яму угодили — надо ковать железо.

Я повернулся к нему, и понял, что друг не знает главного. Он приехал вчера, сразу в бой, потом — спать. Некогда было рассказывать.

— «Веверин» — это не обычный трактир, Ярик. Мы делаем то, чего здесь никто не пробовал. Южная кухня из-за моря, оттуда, где растут оливки и лимоны. Дорого, красиво, только для избранных.

— Для избранных?

— Вход по приглашениям. Хочешь попасть — получи приглашение. А его я даю не всем.

Ярослав медленно кивнул, переваривая.

— Закрытый клуб для богатых. Умно. Кто внутри — тот в круге. Кто снаружи — локти кусает и мечтает попасть.

— Именно. Белозёров, глава Торговой Гильдии, приглашения не получит. Пусть стоит за дверью, пока его конкуренты внутри едят и заключают сделки.

Угрюмый хмыкнул с явным удовольствием. Эту часть плана он уже знал, но каждый раз слушал с одинаковым выражением сытого кота.

— Значит так, — я обвёл взглядом кухню и начал раздавать задачи. — Варя, зал на тебе. Последняя проверка: мебель, скатерти, свечи. Возьми младших, кто с руками.

— Сделаю.

— Угрюмый. Последние прогоны перед работой. Еще раз проверь все ли твои все знают. Отработайте маршрут сопровождения. Волка можешь на вход поставить

— Волка? — Угрюмый приподнял бровь. — И Быка как тогда в гусе?

Именно.

Он кивнул, оценив логику.

— Матвей, мы с тобой на кухню. Меню, продукты, приглашения. Список гостей надо составить до вечера.

— Кого зовём? — Матвей уже доставал свои записи.

— Посадника обязательно. Ломова. Кирилла из «Гуся» и его старшего повара Ивана. Купцов, но только тех, кто с Белозёровым не в ладах. Пройдёмся по именам вместе.

Ярослав допил сбитень и поставил кружку на стол.

— Сашка, ты не меняешься. Вчера война, сегодня пиры да интриги. Не зря я заехал, весело у тебя.

— Останешься на открытие?

— Да хрен ты меня выгонишь, дружище! Княжич за первым столом — это ж почёт для заведения. Все увидят, с кем Соколовы хлеб преломляют.

— Вот и договорились.

Я снял с крючка фартук и повязал на пояс. Дети смотрели. Угрюмый смотрел. Минуту назад здесь сидел боярин древнего рода, а теперь перед ними стоял человек в рабочем фартуке, готовый месить тесто и рубить мясо.

И это было правильно. Потому что титулы — пустой звук без дела.

А дело у меня было одно, и я умел его делать лучше всех в этом мире.

— Хватит рассиживаться, — сказал я. — Город сам себя не накормит.