Шеф с системой. Противостояние

Глава 3

Матвей и Тимка догнали меня у входа в «Веверин».

— Саш, мы с тобой, — Матвей шагнул вперёд. — Поможем разгребать.

Я оглядел их. Красные глаза, серые лица, движения заторможенные. Всю ночь таскали воду, сбивали пламя, потом вывеску вешали. Еле на ногах держались.

— В «Гуся» идите, — сказал я. — Кирилл один не вытянет обеденную смену.

— Да справится он…

— Не справится. Да и отдохнете немного перед сменой, — Я хлопнул Матвея по плечу. — Деньги нужны, а «Гусь» их приносит. Здесь я сам разберусь.

Тимка переглянулся с Матвеем. Оба хотели возразить, но понимали — я прав. «Гусь» кормит нас теперь и бросать его нельзя.

— Ладно, — Матвей кивнул нехотя. — Вечером вернёмся, поможем.

— Вечером видно будет. Идите, — я не стал им говорить, что вечером нужно отдохнуть всем. После такого необходимо восстановиться.

Они ушли, хрустя снегом под ногами. Я смотрел им вслед, пока не скрылись за поворотом.

Потом повернулся к «Веверину».

Первым делом — проверить печи. Прохор божился, что кладка выдержала, но глаза мне даны, чтобы самому смотреть. Протоплю, проверю тягу, посмотрю, нет ли трещин.

А раз топить — зачем вхолостую? На площади три десятка голодных людей, которые всю ночь пожар тушили. Надо их накормить.

Но сначала — домой. За тестом, которое я поставил накануне и кое-чем ещё.

До дома было десять минут быстрым шагом.

Я толкнул дверь, вошёл в сени. Пахло хлебом и моим тестом, которое поставил накануне и почти забыл в суматохе. Я ведь хотел печь проверять, а тут вот что вышло.

Варя вскочила от печи, уронив шитьё на пол.

— Господи, Сашка! — она подлетела, схватила меня за плечи, развернула к свету. — Волосы! У тебя волосы обгорели! А это что⁈

Она схватила мою левую руку, задрала рукав, глядя на волдырь от ожога.

— Царапина, — попробовал я.

— Царапина⁈ — Варя отвесила мне подзатыльник. Несильно, но обидно. — Сядь!

— Варь, некогда…

— Сядь, я сказала!

Я сел. Спорить с ней в таком состоянии — себе дороже.

Варя метнулась к полке, загремела горшками. Вернулась с плошкой гусиного жира и чистой тряпицей.

— Руку давай.

— Да не надо…

— Руку!

Я протянул руку. Варя зачерпнула жир, начала осторожно мазать ожог. Пальцы у неё дрожали.

— Я тут всю ночь с ума схожу, — бормотала она, не поднимая глаз. — Дети в окно пялятся, зарево на полнеба, а потом прибегает соседский Митька, орёт: «Повар на леса полез, балку рубит!» Я чуть не померла на месте.

— Не помирай. Кто детей кормить будет?

— Шутки у него. — Варя шмыгнула носом, обмотала руку тряпицей. — Вот так. Завтра перевяжу заново.

Она отвернулась, убирая плошку. Плечи всё ещё дрожали.

— Не сгорел же, — сказал я мягче. — Живой, целый. Почти.

— Почти он. — Варя вытерла лицо рукавом, повернулась ко мне. Глаза красные, под ними тени. Явно не спала. — Что там? Сильно погорело?

— Леса сгорели. Стены закоптились, но дом стоит. И вывеску Лука привёз. Повесили уже.

— Вывеску? — Варя моргнула. — Это ту, с драконом?

— Её. Красивая, зараза. Сама увидишь.

Я встал, прошёл в угол, где стояла кадка под чистой тряпицей. Приподнял край, заглянул — и улыбнулся.

Тесто поднялось идеально. Пышное, воздушное, с мелкими пузырьками. Медленная расстойка сделала своё дело.

— Помоги донести.

— Куда?

— В «Веверин». Там народу — три десятка, все голодные. Всю ночь воду таскали, теперь падают с ног.

Варя кивнула. Пока она заворачивала кадку в тряпки, я полез в свой сундук.

На дне, под мешочками с перцем, лежал свёрток из промасленной ткани. В свертке лежала Огненная душица.

Я набрал её ещё в те времена, когда жил в крепости и бродил по окрестным лесам. Эта травка росла на солнечном склоне, между камней. Листья у не были мелкие, жёсткие, с красноватым отливом. На вкус — как обычный чабрец, только с горчинкой.

А вот если бросить в горячее масло…

Я усмехнулся. Первый раз добавил щепотку в жаркое — и полночи не спал. Сердце колотилось, голова работала как часы. Потом разобрался: жар и масло превращают эту траву в стимулятор. Снимает усталость, возвращает силы.

То, что нужно.

— Сыр возьми, — сказал я. — Рассольный, в погребе. Весь, что есть.

Варя глянула на меня, хотела спросить — но передумала. Спустилась, вернулась с двумя головками.

Я собрал остальное: чеснок, масло, шмат копчёного бекона. Взвалил кадку на плечо.

— Дети проснутся — пусть дома сидят.

— Уже наказала старшим, — ответила Варя. Подхватила свёртки, толкнула дверь плечом.

На улице солнце било в глаза. Воздух пах дымом.

— Что готовить-то будешь? — не выдержала она, когда мы вышли со двора.

— Скоро увидишь, — я улыбнулся и подмигнул.

Пока меня не было, народ времени не терял.

Мусор с пола сгребли в угол, лужи вытерли тряпками, столы оттащили от стен и расставили по залу. Не идеально, но уже похоже на трактир, а не на пожарище.

Теперь люди сидели за этими столами и отдыхали. Бык уронил голову на скрещенные руки и похрапывал. Волк сидел рядом, привалившись к его плечу, и смотрел в одну точку пустым взглядом. Угрюмый устроился во главе дальнего стола, подпирая кулаком щёку, и веки его то и дело съезжали вниз.

Мужики с соседних улиц сидели кучками, кто-то негромко переговаривался, но большинство молчало. Сил на разговоры не осталось.

Лука примостился на лавке у самой печи. Глаза у старика слипались, он то и дело вздрагивал, но упрямо таращился по сторонам, не желая пропустить ничего интересного.

— Дед, шёл бы домой, — буркнул Угрюмый, не открывая глаз. — Сдохнешь тут.

— Сам сдохни. Я свою вывеску повесил, имею право посмотреть, чем кормить будут.

— Помрёшь — на твоей вывеске и похороним.

— Типун тебе на язык, Гришка.

Я поставил кадку с тестом на разделочный стол, скинул тулуп. Варя выложила рядом свёртки с сыром, бекон в промасленной тряпице, горшок с вялеными томатами.

— Прохор! Как печь?

Печник поднялся из-за стола, кряхтя и охая, доковылял до топки, сунул внутрь руку.

— Можно разжигать.

— Разжигай и дров не жалей, мне жар нужен сильный.

Он кивнул и принялся возиться с растопкой. Сухие щепки занялись сразу, затрещали, выбрасывая искры.

— Кипяток нужен, — сказал я Варе. — Много. И сковороду большую найди.

Она молча взяла котелок и пошла к бочке с водой. Двигалась медленно, как во сне. Тоже еле на ногах держалась.

Ничего. Скоро всем полегчает.

Пока вода грелась, я занялся томатами. Высыпал сморщенные, тёмно-красные, пахнущие солнцем и пылью ягоды в глубокую миску. Залил кипятком, накрыл крышкой.

— Это чего? — Лука вытянул шею.

— Томаты.

— Сушёные?

— Вяленые. На солнце сушили, не в печи.

— И какая разница?

— Когда на солнце их вялишь вкус другой становится. Слаще и насыщеннее. Печь сушит, а солнце — вялит. Сок внутри остаётся.

Лука хмыкнул, почесал бороду.

— Учёный ты, парень. Слова говоришь — не поймёшь нихрена.

— Скоро на языке поймёшь.

Я взял три головки чеснока, ободрал шелуху, положил зубчики на доску. Приложил плоской стороной ножа — хрясь. Ещё раз — хрясь. Резкий запах ударил в нос, перебивая даже гарь.

Угрюмый приоткрыл один глаз.

— Чесноком воняет.

— Пахнет, — поправил я. — Воняет — это от тебя. Когда мылся последний раз?

— Иди ты.

Кто-то из мужиков хихикнул. Бык заворочался, пробормотал что-то невнятное, но не проснулся.

Томаты размякли. Я слил воду, вывалил их на доску и взялся за нож. Рубить надо мелко, почти в кашу, чтобы соус был однородным. Нож застучал по дереву ровным ритмом — тук-тук-тук. Красная масса расползалась под лезвием, выпуская густой сладковатый сок.

— Варя, сковороду на огонь. Масла в нее три ложки.

Она поставила чугунную сковороду на край печи, плеснула масло. Жир зашипел, начал потрескивать.

— Теперь смотри. Чеснок должен стать золотистым, но не коричневым. Коричневый — значит горький, выбрасывай и начинай сначала.

Бросил чеснок в масло. Зашкворчало, запахло так, что у меня самого слюна набежала. Помешал лопаткой, распределяя равномерно.

— А ежели подгорит? — Варя заглянула через плечо.

— Выбрасываешь. Я же сказал.

— Жалко.

— Жальче будет, если гостям горечь подашь. Запомнят на всю жизнь — и больше не придут.

Чеснок начал менять цвет. Бледно-жёлтый, золотистый… Сейчас.

— Томаты!

Вывалил рубленую массу одним движением. Соус забулькал, запах изменился — стал глубже, богаче. Кислота томатов смягчилась, чеснок отдал остроту, масло связало всё воедино.

— Ох, — Лука шумно втянул воздух. — Это чего ж такое?

— Соус. Основа для нашего блюда.

— Для чего?

— Увидишь.

Достал мешочек с огненной душицей. Развязал, зачерпнул щедрую щепоть тёмно-зелёных листев с красноватым отливом.

— А это чего? — Лука аж привстал.

— Приправа.

— Какая? Я все приправы знаю, такой не видал.

— Значит, не все знаешь.

— Дед, отвянь от человека, — Угрюмый уже смотрел в оба глаза. — Дай поработать.

Я усмехнулся и бросил траву в соус.

Секунду ничего не происходило. Потом масло вспыхнуло золотистым отблеском, над сковородой поднялся тонкий призрачный дымок. И запах…

Запах резкий, бодрящий, пробивающий насквозь, разлетелся по залу, заполняя собой все помещение.

Он влетел в ноздри и прочистил голову одним махом, словно кто-то распахнул окно в душной комнате. Хвоя, мята, перец — смесь от которой хотелось вскочить и бежать.

Бык дёрнулся и поднял голову, ошалело хлопая глазами.

— Чего⁈ Что⁈ Где⁈

— Лежи, дурень, — Волк уже и сам принюхивался.

Угрюмый встал из-за стола и подошёл ближе.

— Что за дрянь?

— Огненная душица. В лесу растёт, на солнечных склонах. Сама по себе — просто трава. А если бросить в горячее масло…

— То что?

— Скоро почувствуешь.

Лука замотал головой.

— Ух, ядрёна мать! Аж в носу свербит! — Он вдруг моргнул, потёр глаза. — Слышь, парень, а я вроде проснулся. Только что дремал — а теперь будто ведро воды на голову.

— Так и задумано.

Агафья в углу подняла голову. Мальчишки зашевелились спросонья. По всему залу люди просыпались, тёрли глаза, озирались. На лицах людей было одинаковое выражение: «Что происходит? Почему я вдруг не хочу спать?»

Я убавил огонь. Густой, тёмно-красный соус с золотистыми искрами масла готов. Пах он так, что хотелось есть немедленно и одновременно бежать куда-то.

— Варя. Сыр тащи и бекон нарежь тонко.

Она кивнула и бросилась выполнять. Тоже подействовало.

Угрюмый заглянул в сковороду.

— Чем кормить собрался, повар?

— Кое-чем новеньким. Называется «пицца».

— Чего?

— Скоро узнаешь. И запомнишь.

Тесто ждало своего часа.

Я запустил руки в кадку, вытащил упругий ком. Такое тесто само просится в работу.

— Муку на стол, — скомандовал я Варе. — Тонким слоем.

Она подхватила мешочек, распылила муку по доске. Белое облачко поднялось в воздух, осело на её руках и лице. Варя чихнула.

— Будь здорова.

— Сам будь. Чего делать-то?

— Смотри и учись.

Я отщипнул от кома кусок размером с кулак, положил на припылённую доску. Прижал ладонью, расплющил в лепёшку. Потом начал растягивать — от центра к краям, пальцами, не скалкой. Тесто поддавалось охотно, расползаясь в тонкий круг.

— Почему руками? — спросила Варя. — Скалкой же быстрее.

— Скалка выдавливает воздух, а пузырьки — это жизнь теста. Без них будет сухая подошва, а не хлеб.

Лука подобрался ближе, вытянул шею.

— Тонко-то как. Насквозь видно почти.

— Так и надо. В середине — тонко, по краям — толще. Видишь бортик? Он поднимется в печи, станет пышным.

Круг теста лежал на доске, почти прозрачный в центре. Я поднял его, перекинул на костяшки пальцев, крутанул древним неаполитенским жестом, которому обучался по видеоурокам. Тесто провернулось в воздухе и шлёпнулось обратно на руки.

— Ух ты! — Бык присвистнул. Он уже вовсю таращился на мои манипуляции, сон как рукой сняло. — Это как ты так?

— Практика.

— А если упадёт?

— Значит, не видать тебе пиццы, — усмехнулся я.

Переложил тесто на широкую деревянную лопату, припылённую мукой. Теперь — соус.

Зачерпнул ложкой из сковороды. Томатная масса была густой, ароматной. Выложил в центр круга и начал распределять — по спирали, от середины к краям, не доходя до бортика на два пальца.

— Много-то как, — Варя нахмурилась. — Размокнет же.

— Не размокнет. Печь высушит. Главное — не перелить.

Соус лёг ровным слоем, красным на белом. Запах огненной душицы снова ударил в нос, и по залу прокатился вздох — люди принюхивались, втягивали воздух.

Теперь сыр.

Рассольный сыр — это не моцарелла, конечно. Другая текстура, другой вкус, но за неимением графини сойдёт и дворянка. Я нарезал его тонкими ломтиками, разложил по соусу внахлёст, чтобы при плавлении слились в единое целое.

— А это что за сыр? — Угрюмый подошёл ближе, разглядывая мою работу. — Вроде обычный, рассольный.

— Он и есть. Секрет не в сыре, а в жаре. Увидишь.

Бекон нарезал тонкими полосками, почти прозрачными. Разложил поверх сыра — не кучей, а равномерно, чтобы каждому куску досталось.

— Мясо на хлеб? — Лука почесал бороду. — Чудно. У нас так не делают.

— У нас много чего не делают, — я хохотнул.

Затем отошёл на шаг, оглядел свое творение. Круг теста с красным соусом, белым сыром и розовыми полосками бекона. Красиво, но пока это просто заготовка. Магия случится в печи.

— Прохор! Как жар?

Печник сунул руку в топку и тут же отдёрнул с шипением.

— Ух, ядрёна… Горячо, хозяин. Руку сунуть — волдырь будет.

— Отлично.

Я подошёл к печи. Внутри, сдвинутые к дальней стенке, горели рыжие угли, а по своду «гуляли» языки живого пламени. Кирпичи раскалились добела, воздух дрожал от жара. Градусов четыреста пятьдесят, не меньше. То, что нужно.

— Отойдите все, — скомандовал я. — Сейчас будет жарко.

Люди попятились. Я взял лопату с пиццей, примерился и одним резким движением скинул её на подик, поближе к огню. Тесто тут же вздохнуло, бортики начали надуваться на глазах.

— Считаю, — бросил я, не отрывая взгляда от жерла. — Раз, два, десять…

— Чего считаешь? — не понял Бык.

— Время. Моргнёшь — получишь уголь вместо еды.

Я снова нырнул лопатой в печь. Поддел пиццу, быстро развернул её другим боком к огню и оставил допекаться. Угрюмый хмыкнул.

— И так с каждой? Плясать вокруг неё?

— С каждой. Тут адская жара, Угрюмый. Если просто бросить — один бок сгорит, второй сырой останется. Руки должны быть быстрее огня.

Тридцать секунд. Ещё поворот. Из устья печи потянуло ароматом, от которого сводило скулы — горячий хлеб, топлёный сыр, томаты и пряные травы.

Пятьдесят. Шестьдесят.

Запах стал сильнее, заполнил собой всё пространство, перебивая гарь пожара. Люди за столами заворочались, начали подтягиваться ближе.

— Это чего там такое? — спросил кто-то из мужиков. — Пахнет как…

— Как счастье, — буркнул Лука.

Семьдесят. Восемьдесят. Бортики покрылись характерными чёрными подпалинами — «шкурой леопарда», как говорят в Неаполе.

— Девяносто!

Я подцепил пиццу лопатой и выдернул её наружу, на свет. По залу прокатился вздох.

Она была прекрасна. Тесто вздулось по краям, превратившись в пышный золотистый бортик. Сыр расплавился, слился с соусом в единую бело-красную массу, кое-где подрумянившуюся до карамельного оттенка. Бекон скукожился, потемнел, пустил жирок, который впитался в тесто. А на корочке проступил рисунок — тёмные пятна на золотистом фоне, неровные, словно шкура дикого зверя.

— Это что за пятна? — Варя нахмурилась. — Подгорело, что ли?

— Нет. Это называется «леопард». Знак правильной пиццы. Когда жар очень сильный, тесто печётся быстро и неравномерно — где тоньше, там темнее. Видишь, пятна мелкие, чёткие? Значит, температура была идеальной.

— Леопард, — повторил Лука задумчиво. — Складно. На зверя и правда похоже.

Я переложил пиццу на деревянную доску. От неё валил пар, сыр ещё булькал, бекон шкворчал. Взял нож, разрезал на восемь треугольных кусков — одним движением, как учили.

И тут перед глазами вспыхнули золотистые буквы.

Внимание! Создан новый рецепт!

Название: «Пицца Феникс» (Класс: Редкий)

Свойства: Насыщение 100 %. Восстановление выносливости +40 %.

Особый эффект: «Второе дыхание» — снимает эффекты «Усталость» и «Уныние» на 4 часа.

Награда за создание: +500 ед. опыта.

Я моргнул. Буквы погасли, но тепло в груди осталось. Система признала мою работу. Редкий класс — это серьёзно. А особый эффект…

Я посмотрел на пиццу, потом на людей вокруг. Три десятка измотанных, вымотанных до последней нитки бойцов.

Второе дыхание. То, что нужно.

— Ну? — Угрюмый нетерпеливо переступил с ноги на ногу. — Жрать-то когда можно?

— Сейчас, — я улыбнулся. — Только одна эта — на пробу. Остальное — на всех.

— Так делай давай! Чего стоишь?

Я рассмеялся и полез в кадку за следующим куском теста.

Следующий час превратился в конвейер.

Раскатать тесто, намазать соус, разложить сыр и бекон, сунуть в печь, отсчитать девяносто секунд, вытащить, нарезать, раздать. И снова — раскатать, намазать, разложить. Варя помогала с начинкой, Прохор следил за жаром в печи, подкидывая дрова. Я работал на автомате, руки делали своё дело, пока голова считала секунды.

Первую пиццу отдал на пробу. Угрюмый схватил кусок, даже не дождавшись, пока остынет.

— Гриша, горячо же, — предупредила Варя.

— Плевать.

Он откусил, зашипел сквозь зубы — обжёгся, конечно, — но жевать не перестал. Лицо его было сосредоточенным, как у человека, который решает сложную задачу. Прожевал. Проглотил. Замер.

— Ну? — я смотрел на него, скрывая улыбку.

Угрюмый молчал. Потом откусил ещё раз, уже осторожнее. Прожевал и вдруг расправил плечи, словно с них сняли мешок с песком.

— Ядрёна мать, — выдохнул он. — Это что ж такое…

— Вкусно?

— Вкусно — не то слово. — Он посмотрел на кусок в своей руке с выражением крайнего изумления. — Аж в пот бросило и жить как-то… захотелось.

Бык не выдержал, выхватил из его рук второй кусок.

— Дай попробую!

— Эй! Моё!

— Тут всем хватит, — я уже доставал из печи вторую пиццу. — Не деритесь.

Бык впился зубами в горячее тесто и замычал от удовольствия. Глаза его закрылись, на лице появилось выражение блаженства. Он жевал, причмокивая и постанывая, роняя крошки на бороду.

— Ох… Ох, божечки… Это ж… это ж…

— Ешь молча, — буркнул Волк, забирая свой кусок. — А то подавишься.

Сам он ел аккуратнее, откусывая понемногу, но уже после третьего укуса в его мёртвых от усталости глазах появился блеск. Он выпрямился на лавке, расправил плечи.

— Забористая штука, — сказал он негромко. — В голове прояснилось.

Варя взяла кусок последней, осторожно, словно боялась обжечься. Откусила краешек, пожевала. Нахмурилась.

— Странный вкус. Острое, сладкое, солёное — всё сразу.

— И как?

Она откусила ещё. И ещё. Доела кусок в четыре укуса, сама не заметив.

— Ещё дай.

Я рассмеялся и протянул ей вторую порцию. К её щекам уже возвращался румянец, глаза блестели. Та самая Варя, которая пять минут назад еле ноги волочила.

Лука подобрался к столу, вцепился в свой кусок обеими руками.

— Горячо, дед, — предупредил я. — Подожди минуту.

— Не дождусь.

Он откусил, обжёгся, выругался сквозь зубы — и продолжил жевать, не обращая внимания на боль. После третьего укуса его морщинистое лицо разгладилось, глаза заблестели.

— Слышь, парень, — он ткнул пальцем в пиццу. — Это ж волшебство какое-то. Я полчаса назад ног не чуял, а теперь хоть в пляс иди.

— Не волшебство. Огненная душица.

— Да хоть адская петрушка, мне плевать. Ещё давай.

Третья пицца. Четвёртая. Пятая.

Я раздавал куски всем, кто подходил к столу, — мужикам, женщинам, мальчишкам. Прохор жевал медленно, беззубым ртом, но на лице его расплывалась счастливая улыбка.

— Вот это я понимаю, — бормотал он. — Вот это еда. А то каша да каша, сухари да сухари…

Зал преображался на глазах. Там, где пять минут назад сидели измотанные до полусмерти люди, теперь царило оживление. Кто-то смеялся, другие спорили, некоторые уже вскочили и ходили по залу, разминая ноги. Усталость отступала, унося с собой уныние и безнадёжность.

Бык доел третий кусок, вытер руки о штаны и огляделся.

— Слышьте, мужики, а чего мы сидим-то? Работа сама себя не сделает.

— Вот именно, — поддержал Волк. — Где тут лопаты? Мусор сам себя не выгребет.

— Я окна осмотрю пока. Поправлю те, которые совсем плохие, — подал голос один из мужиков. — Доски есть?

— В углу лежат, — отозвался Угрюмый. Он уже стоял, расправив плечи, и выглядел так, будто выспался и отдохнул неделю. — Бери и работай. Кто ещё?

Руки поднялись по всему залу. Люди вскакивали из-за столов, разбирали инструменты, расходились по зданию.

Перед глазами вспыхнули золотистые буквы.

Достижение: «Полевая кухня»

Вы накормили и восстановили силы отряду (10+ человек).

Награда: +500 Опыта.

Репутация в Слободке: «Кормилец» (Повышена).

Я моргнул, и буквы погасли. «Кормилец». Неплохо звучит.

Варя подошла, встала рядом.

— Колдовство какое-то, — сказала она тихо, глядя на суету вокруг. — Только что все дохлые сидели, а теперь носятся как ужаленные.

— Говорил же — лекарство.

— Ты это специально? Траву эту свою?

— Специально.

Она покачала головой, но в глазах её мелькнуло уважение.

— Хитрый ты, Сашка.

— Я повар. Моё дело — кормить людей. Сытый человек — он и работает лучше, и думает яснее.

Угрюмый подошёл, хлопнул меня по плечу.

— Ну, повар. Удивил. Теперь понимаю, почему с тобой вся эта каша заварилась.

— Какая каша?

— Белозёров, Посадские, вот это всё. — Он кивнул на зал, где кипела работа. — Ты не просто жратву готовишь. Ты людей меняешь, а это опасный талант.

Я промолчал. Он был прав. Еда — это оружие, которое люди недооценивают. Сытая армия побеждает голодную. Накормленный работник делает за двоих. А человек, который знает, что его накормят, — пойдёт за тобой куда угодно.

— Ладно, — Угрюмый развернулся к выходу. — Хватит болтать. Работа ждёт.

Он ушёл, а я остался смотреть на пустой противень, на котором час назад лежала первая пицца.

Пицца «Феникс», — вспомнил я название из системного сообщения. — Птица, которая восстаёт из пепла.

Символично. Мы тоже восстанем. Из пепла, гари и руин. И никакой Белозёров нас не остановит.

Я отложил противень и пошёл помогать остальным.