Шеф с системой. Противостояние

Глава 7

Стук повторился.

Я посмотрел на Угрюмого. Он кивнул, перехватил топор поудобнее. За его спиной Бык сжимал обломок доски, а Волк уже исчезал в глубине зала, спеша к чёрному ходу, собирать людей по Слободке.

Хорошо. Теперь нам нужно выиграть время.

— Варя, — сказал я негромко. — Детей на кухню и сами туда. Не высовывайтесь.

Она побледнела, но спорить не стала — схватила Антона за руку и потащила к двери. Остальные мужики сбились в кучу в центре зала.

Я подошёл к двери и распахнул её настежь.

Морозный воздух ударил в лицо, и пар от дыхания повис в воздухе белым облачком. На крыльце стоял здоровенный детина — один из тех, что маячили на площади, — с занесённым для нового удара кулаком. За его спиной темнела толпа, а ещё дальше, у богатого возка, ждал Демид.

Я вышел первым, не дав детине опомниться. Он отступил на шаг, растерявшись — видно, ожидал чего угодно, только не того, что дверь откроется ему навстречу.

За мной встал Угрюмый, положив руку на топор. Рядом — Бык, загородивший собой половину дверного проёма. Трое против толпы. Расклад так себе, но показывать это нельзя.

Демид двинулся к крыльцу, и толпа расступилась перед ним, как вода перед носом корабля. Вблизи он оказался ещё больше, чем из окна — настоящая гора, закутанная в соболью шубу. Шёл неспешно, вразвалочку, будто на прогулке. Остановился в трёх шагах от крыльца, задрал голову, разглядывая меня маленькими тёмными глазками.

Открыл рот, чтобы заговорить.

— Добрый вечер, господа! — я его опередил, широко улыбнувшись. — Рановато вы. Мы открываемся через четыре дня. Или вы очередь занимать пришли? Тогда должен огорчить — у нас строго по записи.

Повисла тишина.

Площадь замерла. Толпа посадских бойцов смотрели на меня так, будто я на их глазах отрастил вторую голову. Слышно было только, как скрипит снег под чьими-то ногами.

Демид молчал.

Секунду, две, три. Я держал улыбку, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. Если он сейчас рявкнет команду — нас сомнут раньше, чем Волк успеет добежать до первого переулка.

А потом Демид засмеялся.

Его басовитый смех раскатился по площади, как гром. Он смеялся от души, запрокинув голову, и борода его тряслась, а маленькие глазки совсем утонули в складках щёк.

— Ох, повар… — он вытер выступившие слёзы тыльной стороной ладони. — Ох, уморил. По записи, значит. Очередь занимать. Добрая шутка, ей-богу, добрая.

Толпа за его спиной неуверенно зашумела. Кто-то засмеялся, притопнув ногой.

— Остёр на язык, — Демид отсмеялся и посмотрел на меня уже серьёзнее, хотя усмешка ещё пряталась в уголках губ. — Люблю таких. С тупыми скучно, а с тобой, гляжу, не соскучишься.

Он сделал шаг ближе, и от него пахнуло дорогим благовонием и кровью, что ли? Или кожей, той самой, которую выделывают на его заводах за городской стеной.

— Но пошутили — и будет, — голос его стал мягче, почти дружелюбным. — Пора и за дело поговорить. Пригласишь внутрь, хозяин? Или так и будем на морозе топтаться?

Я не сдвинулся с места.

Стоял на крыльце, загораживая вход, и смотрел на Демида сверху вниз — единственное преимущество, которое давали мне эти три ступеньки. Он ждал ответа, и улыбка всё ещё играла на его губах, но глаза уже не смеялись. Глаза считали, прикидывали, взвешивали.

— Незваный гость, говорят, хуже разбойника, — сказал я спокойно. — Говори здесь, Демид. В моём доме слушают друзей, а вот чужаков слушают на пороге.

Улыбка сползла с его лица медленно, как тает снег на горячей сковороде. Секунду назад передо мной стоял добродушный толстяк, который любит хорошие шутки. Теперь на меня смотрел матёрый, голодный зверь, привыкший брать то, что хочет.

— Значит, не зовёшь…

Голос его стал тихим, почти ласковым. От этой ласки по спине пробежал холодок, и я понял, почему его называют Медведем. Не за размер. За то, что прячется под этим размером.

— Гордый, — протянул Демид, будто пробуя слово на вкус. — Ишь ты. Повар, а гордый. Ну что ж…

Он сделал шаг к крыльцу. Потом ещё один. Остановился у нижней ступеньки, задрав голову, и теперь мы смотрели друг другу в глаза почти на одном уровне.

— Раз гостем звать не хочешь — будешь хозяином величать. И сапоги мне целовать при всём честном народе.

За его спиной толпа подалась вперёд, почуяв перемену. Факелы качнулись, тени заплясали по стенам домов.

— С этой минуты, повар, ты мой.

Демид говорил негромко, но каждое слово падало весомо как пудовый камень.

— Твой кабак — мой. Твоя печь — моя. Твои люди будут на меня работать, а выручку носить ко мне в контору. — Он чуть наклонил голову, разглядывая меня, как мясник разглядывает тушу перед разделкой. — А ты будешь готовить. Хорошо готовить, старательно. Пока я не скажу «хватит».

Угрюмый за моей спиной дёрнулся, и я услышал, как скрипнула рукоять топора в его ладони. Бык шумно втянул воздух сквозь зубы.

— А если откажусь? — спросил я.

Демид пожал могучими плечами — так, будто вопрос был глупым, даже неприличным.

— Тогда через час тут будет пепелище. Второй пожар за два дня — ай-яй-яй, вот незадача. Видать, не судьба была твоей забегаловке. — Он развёл руками, изображая сочувствие. — А ты… ну, может, выживешь. Калекой, но выживешь. Я не зверь какой, убивать не стану. Зачем мне грех на душу?

Толпа за его спиной загудела одобрительно. Кто-то хохотнул.

— Так что выбирай, повар. — Демид снова улыбнулся, но улыбка эта была волчьей. — Либо ты мой человек с этой минуты. Либо твой дракон горит вместе с тобой внутри. Времени на раздумья не даю — я человек занятой.

Угрюмый шагнул вперёд, встав рядом со мной.

Рука его лежала на топоре, и костяшки пальцев побелели от напряжения. Лицо окаменело, глаза сузились в щёлочки. Таким я его ещё не видел — таким его, наверное, видели те, кого он закапывал в слободских подворотнях.

— Ты берега не попутал, Медведь? — голос его был хриплым и низким. — Это Слободка. Моя земля. Ты сюда не званый пришёл — ты сюда вломился.

Демид даже не повернул головы. Смотрел на меня, будто Угрюмого не существовало, будто тот был пустым местом, мухой на стене.

— А ты, шавка, — бросил он лениво, — в конуру залезь. Пока шкуру не спустили. Угрюмый шагнул вперёд. Я услышал, как сухо треснуло топорище в его кулаке.

Я резко положил руку ему на плечо. Сжал пальцы, впиваясь в жесткую мышцу, удерживая его на месте.

— Стоять, — выдохнул я едва слышно.

Угрюмый замер. Его грудь ходила ходуном, ноздри раздувались. Он смотрел на Демида так, словно уже рубил того на куски. Ещё слово, ещё один тычок — и он сорвётся, и плевать ему булет на численное преимущество.

Демид это тоже чувствовал. Он чуть повернул голову, скосил глаз, проверяя — кинется или нет.

И усмехнулся, наслаждаясь властью.

— Ну? — он снова повернулся ко мне, будто разговора с Угрюмым и не было. — Я жду ответа, повар. Не люблю ждать.

— Дай подумать, — сказал я. — Такие решения с наскоку не принимают.

— Подумать? — Демид хмыкнул. — А чего тут думать? Я тебе всё разжевал. Либо да, либо поломаем вас немножко.

— Минуту.

Он помолчал, разглядывая меня с любопытством. Потом милостиво кивнул, по-хозяйски, как кивают псу, который выпросил кость.

— Минута. Больше не дам.

Я повернулся к Угрюмому, сделав вид, что советуюсь. Он подался ко мне, и я почувствовал его горячее дыхание у самого уха.

— Саня, — прошипел он едва слышно, — их полста рыл, не меньше. Волку нужно время, пока он соберёт наших. А у меня тут от силы пятеро, остальные — плотники да каменщики. Нас сомнут за минуту.

— Знаю, — ответил я так же тихо, почти не шевеля губами. — Тянем время. Быка отправь внутрь. Пусть столы к окнам двигает, баррикаду строит на случай чего. И один стол сюда, в проход. Как щит.

Угрюмый чуть отстранился, глянул мне в глаза. Он все понял.

— Бык, — позвал он негромко, не оборачиваясь. — Поди глянь, как там наши и скажи Матвею, чтоб столы… переставил.

Бык не дурак. Сообразил без лишних слов. Я услышал, как скрипнули доски под его тяжёлыми шагами, как хлопнула дверь за спиной.

Демид проводил его взглядом и усмехнулся.

— Крыса побежала. Думаешь, поможет?

— Думаю, у тебя минута ещё не вышла, — ответил я. — Или ты считать разучился?

По толпе прошёл ропот. Кто-то из посадских подался вперёд, кто-то сплюнул в снег. Демид поднял руку — и все замерли, как по команде.

— Остёр, — повторил он задумчиво. — Очень остёр. Давно меня так не развлекали.

Он сложил руки на груди, и соболья шуба натянулась на его огромных плечах.

— Ладно, повар. Минута твоя вышла. Слушаю ответ.

Я смотрел на Демида и просчитывал варианты.

Драться стенка на стенку — самоубийство. Пятеро наших против полусотни его головорезов, и это если не считать плотников, которые в жизни никого не били. Сомнут за минуту, как Угрюмый и сказал. Сдаться — потерять всё: «Веверин», Слободку, себя. Демид не из тех, кто отпускает. Кто лёг под него однажды, тот лежит до смерти.

Оставался третий вариант-выкручиваться.

— Много слов, Демид, — сказал я громко, так, чтобы слышала вся площадь. — Ты привёл армию на одного повара. Огромную толпу бугаёв против меня с поварёшкой. Что, боишься, что я тебя скалкой перешибу?

По толпе посадских прошёл недовольный ропот. Никому не нравится, когда его называют трусом. Даже если он просто стоит в толпе за спиной хозяина.

Демид прищурился.

— К чему ведёшь, повар?

— К делу. — Я спустился на одну ступеньку, сокращая расстояние. — Давай по старинке. Раз на раз. Ты или твой лучший боец — против меня. Если я падаю, забирай всё. Кабак, людей. Слова не скажу, в ноги поклонюсь при всём честном народе. Но если выигрываю — уводишь своих псов и до открытия носа сюда не кажешь.

Демид смотрел на меня не мигая, а потом громко, раскатисто расхохотался, запрокинув голову.

— Ты? — он едва выговаривал слова сквозь смех. — Драться? Со мной?

— С тобой или с кем-то из твоих псов. Мне все равно.

— Повар… — он вытер глаза, — … вызывает бойцов Посада… на кулачный бой… Ой, держите меня, помру со смеху…

Толпа за его спиной загоготала. Кто-то свистнул, один выкрикнул что-то похабное. Я ждал, не меняя выражения лица.

— Ну хорош, хорош… — Демид отсмеялся, утёр бороду. — Давно так не веселился. Ладно, повар. Будь по-твоему. Раз на раз, как в старые времена. Только чур не плакать потом, когда кости затрещат.

Он обернулся к своим, окинул взглядом толпу.

— Ну? Кто желает поучить щенка уму-разуму?

Вперёд протолкался здоровенный чернявый детина с перебитым носом и маленькими злыми глазками. Я узнал его сразу — тот самый бугай, который пытался меня приструнить при первой встрече. Которого я уронил подсечкой мордой в грязь на глазах у всей Слободки.

— Хозяин, дозволь, — голос у него был сиплый. — У меня к этому поварёнку должок имеется. Давно чешется поквитаться.

Он смотрел на меня с такой ненавистью, будто я ему мать родную зарезал. Понятно — унижение перед своими не забывается. Такое жжёт изнутри, пока не отомстишь.

Демид глянул на него, потом на меня. Усмехнулся.

— Ишь ты. Поквитаться хочешь, значит. — Он хлопнул бугая по плечу. — Добро, Ермолай. Покалечь его как следует. Только руки не ломай — готовить ему ещё чем-то надо будет.

Ермолай осклабился, показав щербатые зубы.

— Сделаю, хозяин. В лучшем виде сделаю.

Он шагнул вперёд, разминая шею, и толпа подалась назад, освобождая место. Факелы качнулись, круг света расширился.

— Ну что, поварёнок, — Ермолай сплюнул в снег у моих ног. — Готов к разделке?

Посадские расступились, образуя широкий круг у крыльца.

Факелы вспыхнули один за другим — кто-то раздавал огонь по рукам, и площадь залило дрожащим оранжевым светом. Утоптанный снег под ногами блестел, как грязное серебро. Получилась настоящая арена, как в старые времена, когда споры решали кулаками, а не судейскими бумажками.

Ермолай уже разминался в центре круга, перекатываясь с пятки на носок, покручивая плечами. Достал из-за пояса кистень — железный шар на короткой цепи — и крутанул его пару раз. Цепь свистнула в воздухе, шар размазался тёмной полосой.

Я стоял на крыльце и смотрел.

— Саня, — Угрюмый вцепился мне в локоть, — ты чего задумал? Он же тебя убьёт. Это Ермолай, он в Посаде троих насмерть забил, ещё десяток покалечил. Кистенём черепа колет как орехи.

— Знаю.

— Тогда какого хера, Саня? — прошипел он.

— Я уделаю здоровяка, — шепнул я ему, не разжимая губ. — Мне нужно потянуть время, пока Волк не вернется. А там видно будет. Понял?

Угрюмый скрипнул зубами, но кивнул.

Я отвернулся от него и медленно, очень медленно начал расстёгивать тулуп. Пальцы двигались спокойно.

Расстегнул верхнюю пуговицу. Вторую. Третью.

Рука скользнула во внутренний карман — туда, где лежал маленький флакон с тем самым зельем, которое я варил для персонала «Гуся». Бодрость, ясность, выносливость. Кирилл жаловался, что после него спать невозможно. Мне сейчас не до сна.

Вытащил флакон, прикрыв его ладонью от чужих глаз. Вытянул пробку зубами. Одним глотком опрокинул горькое, обжигающее горло содержимое в рот.

Эффект пришёл через секунду.

Мир стал чётким, резким, будто кто-то протёр мутное стекло. Я видел каждую снежинку на тулупе Демида, каждую трещину на рукояти кистеня, каждый волосок в бороде Ермолая. Звуки обострились — скрип снега, треск факелов, чьё-то хриплое дыхание в толпе. Вместо всех чувств осталась только холодная, ясная ярость.

Я скинул тулуп с плеч и бросил его Угрюмому. Тот поймал машинально, не сводя с меня глаз.

По толпе прошёл шёпот.

На мне остался белый поварской китель. Чистый, накрахмаленный, яркий как снег в солнечный день. На фоне тулупов и армяков он казался чем-то неправильным — пятном света в царстве тени. Словно кто-то вырезал меня из другого мира и вклеил сюда по ошибке.

Демид прищурился, разглядывая. Кто-то из его людей присвистнул.

— Гля, чистенький какой…

— Ща Ермолай его перемажет…

— В белом на похороны оденут…

Я не слушал. Рука потянулась к поясу, к привычной тяжести. К моему чекану. Настоящему оружию, для настоящих дел.

Я вытащил его и спустился с крыльца.

Снег захрустел под сапогами. Круг факелов охватил меня со всех сторон. Ермолай перестал крутить кистень и уставился на чекан в моей руке.

— А это чего? — он хмыкнул. — Мясо отбивать собрался?

Я встал напротив него, прокрутив чекан в ладони. Рукоять легла в руку привычно, правильно, как влитая.

— Угадал.