Системный разведчик. Адаптация. Том 3

Глава 27

Я привалился спиной к стене и прикрыл глаза. Тело было измождено до предела. После отключения Системы у Саньки, операции с экстрактором и активации портала от меня осталась оболочка, набитая болью и усталостью.

Михаил прислонился к консоли, уперев ладони в металлические края. Он задумчиво смотрел на почерневшее пятно на полу. Туда, где секунду назад стоял живой человек, а потом его вдруг не стало. Саньку засосало в дыру между мирами, как бумажку в вентиляционную решетку. Быстро. Буднично. Необратимо.

— Думаешь, он выкарабкается? — спросил Михаил, не глядя на меня. Голос у него был хриплый, будто он полчаса глотал песок.

— Выкарабкается, куда он денется, — уверенно ответил я. И, подумав, добавил: — Санька далеко не дурак. А уж после Омеги — тем более.

Михаил помолчал. Потом медленно развернулся и сел на пол, вытянув ноги. Автомат положил рядом, стволом к двери — привычка, въевшаяся в мышечную память. Шлем он так и не надел. Без него Михаил выглядел старше, чем я ожидал: глубокие морщины у глаз, седина в рыжей бороде, осунувшееся лицо — передо мной сидел старый опытный вояка, который через многое прошел и хлебнул достаточно горя. Горя, оставившего на его лице неизгладимую печать.

— Ладно, — устало выдохнул он. — Парень ушел. Ты сделал то, что хотел. Я… — он замялся, — я не стал мешать. Дальше что?

Вопрос был адресован не столько мне, сколько себе самому. Михаил пытался вновь нащупать почву под ногами. Пытался понять, куда двигаться дальше. Я это ясно чувствовал и очень хорошо понимал. Человек, который пару минут назад нарушил прямой приказ своего командования, обычно не светится оптимизмом.

— Дальше? — я пристально посмотрел на него. — Дальше тебе нужно решить, на чьей ты стороне.

— Легко сказать… — невесело усмехнулся Михаил. — Ты-то сам что собираешься делать?

— У меня сейчас только один путь — на север, в аномальную зону. — Я равнодушно пожал плечами. Это была простая констатация сурового факта. Мне требовалась передышка и время, чтобы понять, как действовать дальше.

Михаил кивнул. Скорее, даже не мне, а самому себе. Похоже, у него на уме была какая-то мысль, которую он никак не решался высказать.

— У меня два варианта, — наконец, произнес он. — И оба дерьмовые.

Я промолчал, хоть и понимал, о чем речь. Докапываться до него я не собирался. Во-первых, это бесполезно — такие люди, как Михаил, от излишнего давления становятся только жестче и упрямее. Во-вторых, мне было глубоко плевать на его экзистенциальные метания. У меня были проблемы поважнее.

Но он заговорил сам. Видимо, ему нужно было произнести это вслух, чтобы попытаться взглянуть на ситуацию под другим углом.

— Первый вариант. Я возвращаюсь к Ивану. Отчитываюсь, что «Альфа» ушел в портал, но контроль над ним потерян. Карамазов пропал во время перестрелки с вертолетом. Никто его после этого не видел. Иван будет в ярости, но потихоньку отойдет. Я ему нужен. Ему нужны мои навыки и мой опыт. Не сразу, но он проглотит. — Михаил потер переносицу. — Потом я продолжу воевать за Красных Дьяволов. Не за Ивана. Не за Архивариуса. За людей. За тех, кого Содружество и бритты держат за горло.

— Звучит благородно, — произнес я без малейшего сарказма.

Но Михаил лишь хмуро усмехнулся и покачал головой.

— Звучит как самообман. Я это прекрасно понимаю. — Он мрачно взглянул на меня. — Потому что я буду выполнять приказы человека, который готов спалить полгорода ради власти. Который подставил Степана. И мы с тобой это прекрасно знаем. Жить с этим — это как глотать битое стекло на завтрак и при этом весело улыбаться.

— А второй вариант?

— Второй — я ухожу с тобой. Рву со всем. С Дьяволами. С Архивариусом. С Иваном. Начисто.

Он замолчал. Тишина растянулась. Я ждал.

— Но у меня люди, — продолжил он тихо. — Там, за дверью. Четверо парней. У всех семьи, жены, дети. Если я уйду, и Иван решит, что мои ребята в этом замешаны… — Он не закончил.

Да и не нужно было. Я понимал эту простую, но жестокую арифметику. Заложники среди близких — самый древний и самый надежный поводок на свете.

— А у тебя? — Я скользнул по нему внимательным взглядом.

— Теперь — никого. — Он произнес это ровно, без соплей. Просто выложил факт. — Были Степан, Васька, Маша…

Имена повисли в воздухе горьким напоминанием о непоправимых ошибках. Я не стал его утешать. Не было ни времени, ни желания.

— Миша, — сказал я, решительно поднимаясь на ноги. Колени хрустнули, как сухие палки. — Я не буду за тебя решать. И уговаривать не буду. Но если ты не можешь определиться прямо сейчас, то хотя бы не мешай. Мне надо идти. Срочно.

Он поднял голову.

— И с чего вдруг такая срочность?

— Потому что я только что обломал все планы Архивариуса. Не активировал его модуль и не дал перехватить управление над ядром. Помог Саньке отправиться домой. Ну и плюсом ко всему, я нужен твоему начальству в качестве покорной машины для убийства, а не как Алекс Карамазов. — Я говорил, загибая пальцы. — И если у Ивана или Архивариуса есть хоть капля мозгов — а она у них есть, — они уже знают, что что-то пошло не так. А Маша сейчас одна, на их территории, окруженная их людьми.

Я не повышал голоса и говорил вполне спокойно, просто перечисляя факты. Но Михаил внезапно побледнел и напрягся.

— Маша? — хрипло переспросил он и замер. — Маша… жива?

Я на секунду опешил. Потом до меня дошло.

— Так ты не знал?

— Я?.. Нет. — Он смотрел на меня так, будто я сказал ему, что земля внезапно стала плоской. — Нам сообщили… что поместье зачищено полностью. Степан, его сын и… и дочь. Все трое. Я считал, что она…

Он не закончил. Челюсти у него сжались так, что я услышал, как скрипнули зубы.

— Она жива, — сказал я. — Была на грани, но теперь жива. Хилл использовал на ней Черную метку. Я этого не знал и, когда я добрался до подвала, подумал, что она уже… все. Сердце не билось.

— Тогда как…

— Еле вытащил. Реплицировал Систему. Маша теперь такая же, как я. Гладиатор. Полностью свободный гладиатор. И у нее все в порядке. — Я помедлил. — Вернее, было в порядке, когда я уходил в штольню. Но сейчас я не могу до нее достучаться. Излучение ядра глушит связь.

Михаил встал. Не плавно, как раньше, а рывком, будто его дернули за веревку. Лицо у него было странное. На нем отражались не шок, не радость, а какая-то мрачная решимость. Как у человека, который долго стоял на перекрестке и вдруг увидел, что одна из дорог ведет именно туда, куда нужно.

— Дочка Степана жива, — сказал он, и это был не вопрос. Это было утверждение. Фундамент, на который он сейчас, прямо на моих глазах, укладывал все остальное.

— Жива, — кивнул я.

— И она одна.

— Со стаей гримлоков и искином. Так что не совсем одна.

— Она — одна, — повторил Михаил с нажимом. — Среди людей, которые подставили ее отца. С волками, которые хороши против других монстров, но не против выстрела из РПГ. И с тобой… — Он посмотрел на меня оценивающе и весьма критично. Брови его медленно сошлись к переносице. — … Который, при всем моем уважении к твоим боевым талантам, выглядит сейчас как человек, способный упасть от неосторожно чихнувшего врага.

— Спасибо за комплимент, — едко усмехнулся я.

— Это не комплимент. Это диагноз. — Михаил подобрал автомат и резко передернул затвор. — Я иду с тобой.

Я ожидал чего угодно, но не такой скорости принятия решения. Секунду назад он вел себя, как размазня, разрываясь между долгом и совестью, и вот — стоит, собранный, с горящими глазами. Похоже, все дело было в Степане. В дружбе, которую нельзя было предать дважды.

— Ты уверен? — спросил я. Не ради формальности. Мне нужно было знать, что он не передумает на полпути.

— Уверен. — Голос его прозвучал твердо, со стальными нотками. — Я не успел спасти Степана… Не смог… Зато теперь я знаю, что его дочь жива. А я тут стою рассуждаю о вариантах, пока она там одна. — Он сплюнул. — Хватит. Это все, что я могу сделать. Для его памяти. Для… — он осекся, подбирая слова, — для того, чтобы не тошнило каждое утро от собственного отражения в зеркале.

Я кивнул. И собирался уже повернуться к двери, когда он добавил — тихо, почти себе под нос:

— К тому же я не позволю ей одной разгуливать в компании такого… напыщенного индюка.

Я остановился.

— Прости, что?

Михаил скрестил руки на груди. Выражение его лица было таким, будто он обнаружил таракана в тарелке супа.

— Ты слышал. Ты — мальчишка. Тебе сколько? Двадцать два? Двадцать три? С замашками полководца и взглядом… от которого у Маши, я уверен, коленки подгибаются. Знаю я таких. Спасли девчонку — и сразу считают, что она им по гроб жизни обязана. Всем своим… — Он неопределенно помахал рукой.

Признаться, я от возмущения на секунду потерял дар речи.

— Ты сейчас серьезно? — наконец прохрипел я.

— Абсолютно. — Он ткнул в меня пальцем. — Степан бы мне этого не простил. Если бы узнал, что его дочь таскается по лесам с каким-то… со всем уважением к твоим мутагенам и искинам… с каким-то бродячим гладиатором, который поглядывает на нее маслеными глазками, а я при этом ничего не делаю.

— Маслеными глазками? — повторил я ровным голосом. — Миша, я за последние двенадцать часов убил Хилла, уничтожил БМП из РПГ, разорвал энергоканал теневика голыми руками, прооперировал человеку череп лазерным экстрактором и открыл межмировой портал. У меня обожжена левая рука, три ребра в трещинах, и я два раза умирал. Ты правда думаешь, что среди всего этого дерьма я находил время строить кому-то глазки?

— Именно в такие моменты мужики и начинают, — буркнул Михаил с видом человека, который знает о жизни все. — После боя. На адреналине. «Ох, Маша, я спас тебе жизнь, давай я теперь избавлю тебя от одиночества». Видал я таких рыцарей. Навидался.

Я несколько секунд смотрел на него. Потом устало закатил глаза. Где-то там, за толщей породы, шел штурм укрепленной базы, десятки людей убивали друг друга, энергоядро булькало нестабильным контуром, а элитный спецназовец с двадцатилетним стажем стоял передо мной и читал мне лекцию о половой морали. Мир определенно сошел сума.

— Миша.

— Что?

— Ты — идиот.

— Возможно. Но идиот, который будет стоять между тобой и дочерью Степана. Это не обсуждается.

Я мог бы сказать ему, что Маша — не объект для ухаживаний, а Сципион второго круга с собственным искином и боевым гримлоком. Что между нами братские боевые узы, которые сами по себе подразумевают определенную этическую дистанцию. Что мне под полтинник и девочка-подросток представляет для меня примерно такой же интерес, как бабочка для гранатомета.

Но я не стал. Потому что Михаил не захотел бы слушать. Он уже решил, кто я такой, и никакие аргументы не сдвинут его картину мира ни на миллиметр. Такие люди не переубеждаются словами. Только временем и поступками. А времени у нас не было.

— Ладно, — сказал я, сочувственно качая головой. — Ладно. Будь папочкой. Только не путайся под ногами, когда начнут стрелять.

Я отвернулся и пошел к дальней двери процессорного зала — той, что вела обратно в штольню. За спиной послышались торопливые шаги. Михаил догнал и молча пристроился рядом.

Ну, хотя бы молча — и на том спасибо.

— Алекс, — тихо произнесла Майя по внутреннему аудиоканалу. — Его мотивация вполне устойчива. Он не передумает. И он будет нам полезен.

— Знаю, — ответил я.

— Насчет его подозрений — мне перечислить восемнадцать причин, по которым они абсурдны?

— Ну уж нет, уволь, не надо.

— Как скажешь, — пожала плечами Майя и вдруг лукаво улыбнулась. — Кстати, не для протокола: ты действительно выглядишь на двадцать три. И ты красавчик. А еще у тебя приятная улыбка. Объективно.

— Майя!

— Молчу.

У двери в коридор Михаил вдруг остановил меня привычным командирским жестом, вскинув ладонь вверх.

— Подожди. Мне нужно две минуты.

Он достал рацию и коротко бросил в эфир:

— Рябой, бери своих, и ко мне.

Бойцы Призрака, все четверо, тут же появились с другой стороны процессорного зала. Оружие при себе, визоры подняты на лоб. Лица серые от пыли и пороховой гари. Они быстро оценили обстановку и, не заметив ничего опасного, приблизились с опущенными в пол стволами.

— Значит, так, — сказал Михаил. Голос — ровный, тихий. Тот самый тон, от которого опытные бойцы подбираются, потому что знают: когда командир говорит тихо, дело серьезное. — Задание выполнено. «Альфа» ушел через портал. Протокол активирован, все штатно. Вы возвращаетесь к основным силам и докладываете именно это.

Пауза. Кто-то переступил с ноги на ногу.

— А ты? — спросил крупный боец с выбритыми висками и перебитым носом. Тот самый Рябой.

— Я остаюсь. У меня еще здесь дела. Присоединюсь позже.

Рябой смотрел на Михаила не мигая. Он понимал. Все они понимали. «Присоединюсь позже» на языке спецназа означает «не ждите».

— Рябой, принимаешь командование, — продолжил Михаил. — С этого момента группу ведешь ты. Наверху все еще идет бой. Вливайся в общий штурм, действуй по обстановке. Когда выйдешь на Ивана — доклад стандартный. «Альфа» отправлен. Объект «Карамазов»… — он чуть помедлил, — исчез во время перестрелки на площадке. Вертолет, стрельба, задымление. Его след потеряли. Не видели, не слышали, не нашли. Все. Точка.

— А если спросят конкретно? — Рябой нахмурился.

— Ты, мать твою, спецназ или балерина? Отвечай конкретно: «Не знаю. Был бой. Потеряли из виду.» Три предложения. Запомнишь?

Рябой дернул щекой. Не от обиды — от напряжения.

— Насчет тебя — тоже «не знаю»?

— Насчет меня — я остался в процессорном зале и приказал вам выдвигаться наверх. Сказал, что присоединюсь позже. Это правда. Это то, что происходит прямо сейчас. Никакого вранья.

Молчание. Тяжелое, вязкое. Один из бойцов — молодой, с длинным шрамом через бровь — открыл рот, потом закрыл, но наконец все-таки решился:

— Командир…

— Нет, — отрезал Михаил. — Не надо. Вы знаете, что делать. И вы знаете, зачем. — Он обвел всех их пронзительным взглядом. — Держите язык за зубами. Не геройствуйте. Не умничайте. Просто делайте, как я говорю. Если кто-нибудь из вас решит блеснуть откровенностью — пострадаете не только вы. Пострадают ваши семьи. Иван не из тех, кто прощает… подобное. Вы это знаете лучше меня.

Это подействовало. Лица отвердели. Кто-то сжал кулаки. Кто-то опустил взгляд. Слово «семьи» било точнее любой пули.

— Все? — спросил Рябой.

— Все.

Рябой шагнул вперед и протянул руку. Михаил сжал ее — коротко, крепко. Без лишних слов. Рябой кивнул, развернулся и махнул остальным. Группа начала оттягиваться к выходу на верхние уровни.

Молодой со шрамом у самых дверей обернулся. Его взгляд остановился на Михаиле — секунды на три, не больше. Но в этих секундах было все, чего нельзя сказать вслух в бетонном подземелье горящей крепости. Потом он коротко кивнул, опустил визор на глаза и двинулся вслед за остальными.

Шаги стихли. Стало тихо.

Михаил немного постоял, глядя в пустой дверной проем. Кадык у него непроизвольно дернулся, тихо скрипнули зубы. Потом он повернулся ко мне. Лицо — камень. Взгляд — холодный и непроницаемый.

— Идем, — хрипло произнес он и первый вышел в полумрак коридора.