Системный разведчик. Адаптация. Том 3

Глава 31

Он стоял неподвижно. Руки вдоль тела. Винтовка — на ремне за спиной. Стоял и просто смотрел. И было в этой неподвижности что-то такое, от чего мне стало не по себе, хотя я и понимал причину.

А вот Маша не понимала.

Почувствовав взгляд, она подняла голову и посмотрела на облеченную в кибр фигуру, на красные огоньки визоров. И я тут же почувствовал, как что-то в ней напряглось — инстинктивно, на уровне подсознания. Она слегка отодвинулась назад, поближе к Снегу. Пальцы непроизвольно сжались на белой шерсти волка.

— Алекс, — напряженно произнесла она, не отрывая взгляда от Призрака. Голос звучал ровно, но с тонкой, звенящей ноткой, как у готовой лопнуть струны. — Кто это?

Я промолчал и перевел взгляд на Призрака, многозначительно подняв бровь.

Он не шевелился. Стоял, как столб. Красные точки горели, не мигая. И я подумал, что, наверное, за стеклами визора сейчас происходит нечто, что не предназначено для посторонних глаз. Что-то, для чего суровые мужики прячут лица за шлемами.

Потом его руки поднялись. Медленно. Как будто каждый сантиметр давался с огромным усилием. Пальцы кибра — толстые, неуклюжие — нашли пневмозащелки шлема. Раздались два сухих щелчка, а за ними — тихое шипение разгерметизации.

Шлем начал медленно съезжать с головы. Нехотя, словно сопротивляясь. В этот миг мне показалось, что именно так снимают маску, за которой прятались слишком долго.

Рыжая борода. Сжатые в нитку губы. И пронзительные голубые глаза, которые сейчас предательски блестели.

Маша перестала дышать.

Секунда. Две. Три. Я считал. На четвертой она вздрогнула — всем телом, как от удара, — и ее губы шевельнулись. Без звука. Просто сложились в форму имени.

— Дядя… Миша?.. — словно до сих пор не веря своим глазам, прошептала она.

Михаил судорожно кивнул. Челюсть бывалого вояки заходила ходуном.

И тут Машу прорвало.

Не медленно и постепенно, а за один короткий миг. Создавалось ощущение, что рухнула стена, которую она выстраивала все эти часы. С момента, когда я сказал ей, что отец и брат мертвы. Всю эту страшную и долгую ночь она держалась. Стиснув зубы, сжав кулаки, заталкивая все вглубь себя, туда, где не болит, потому что нельзя было позволить себе разваливаться. Не сейчас. Не здесь. Не при посторонних.

Но дядя Миша — это не посторонний. Дядя Миша — это руки, которые обнимали и подбрасывали ее к потолку, когда она была еще совсем маленькой девчушкой. Это голос, который рассказывал на ночь легенды про Сципионов. Это запах табака и оружейной смазки. Дом. Детство. Все то, чего больше нет.

Слезы хлынули градом — не потекли, а именно брызнули, как вода из водосточной трубы.

— Васька… — Она резко вскочила и покачнулась. Ноги еще плохо ее держали. — Папа… Их больше… Дядя Миша… Он… им головы… — Слова рвались, путались, налезали друг на друга, как щепки в водовороте. — … Я не успела… они уже… а потом темнота, и я не могла…

Она рванулась к нему, споткнулась о камень, чуть не упала, но удержалась и, подбежав, судорожно прижалась к Михаилу. К его кибру. К холодной полимерной броне, которая не греет и не утешает.

Но руки, которые осторожно легли на ее спину, они утешали.

Михаил прижал ее к себе. Аккуратно, как прижимают ребенка. Словно тот, кто привык ломать людей этими руками, внезапно вспомнил, что ими можно еще и успокаивать. Одна ладонь на спине, вторая на затылке, легонько, едва касаясь, гладит по волосам.

— Знаю, — сказал он. Голос хрипел и ломался. — Знаю, Машка. Знаю.

Она рыдала. Громко, надрывно. Так, как не рыдала ни разу за все это время. Даже когда узнала про отца.

— Ничего… — Михаил гладил ее по спине. Пальцы кибра двигались невесомо, почти нежно. — Ничего… Как-нибудь… Как-нибудь переживем. Я теперь с тобой. И позабочусь о тебе. Слышишь? Я с тобой.

Маша не слышала. Или же слышала, но не могла ответить. Только вцепилась в нагрудник его кибра обеими руками и продолжала рыдать — так, будто пыталась выплакать все горе мира.

Я стоял в трех шагах и смотрел на лицо Михаила.

Скорбь — тяжелая, каменная, как плита на могиле. Вина — не абстрактная, а конкретная, с именами, датой и адресом. И поверх всего этого — нежность. Несвойственная, непривычная, неудобная, как новая тесная обувь на стертые до крови ноги. Отцовская нежность человека, у которого никогда не было детей. Который не знал, как это — держать кого-то в своих железных руках не для того, чтобы сломать, а для того, чтобы не позволить сломался.

Он учился прямо сейчас. И, насколько я мог видеть, у него получалось.

Я отвернулся. Но не потому, что меня что-то отвлекло. А потому, что есть моменты, на которые посторонним глазеть нельзя.

Рыдания постепенно начали стихать. Маша все еще всхлипывала, вздрагивала, но уже не кричала. Михаил продолжал ее обнимать и при этом что-то тихо и неразборчиво бормотал. Может, осмысленные фразы. Может, просто что-то бессвязное. Иногда и этого бывает достаточно.

Я дал им еще минуту. А потом повернулся и сказал — негромко, без нажима, но так, чтобы оба услышали:

— Пора уходить. Скоро здесь будет жарко.

Михаил поднял голову. Кивнул. Глаза были красными, но сухими. Что бы там ни творилось у него внутри, наружу он выпустил ровно столько, сколько мог позволить бывалый вояка. Ни каплей больше.

Внезапно у меня за спиной раздался легкий шорох. Я схватил автомат и крутанулся на сто восемьдесят градусов. Треск веток. Движение в подлеске — слева, справа, отовсюду разом. Я хотел уже выдать очередь и броситься в укрытие, как вдруг замер.

Из чащи выступали волки.

Три. Пять. Десять. Гримлоки — огромные, матерые, с загривками на уровне моих глаз. Серые, бурые, черные. Молчаливые, как сама чаща, из которой они появились. Они выходили из-за стволов, из-за валунов, из утреннего тумана — и занимали позиции вокруг нас.

Я почувствовал, как что-то отпустило в груди. Вся стая в сборе. Не надо отдавать лишние команды на отход и беспокоиться за сохранность группы Снега.

Теперь уже точно можно быстро уходить, не тратя драгоценное время на соединение отрядов.

Я посмотрел на Снега. Волк уже стоял на ногах — покачивался, берег левую лапу, но стоял. Рана затягивалась: обугленные края сомкнулись, новая шкура — розовая, нежная — наползала на поврежденный участок. Регенерация делала свое дело. Но плечо все еще выглядело хреново.

Я прикинул расстояние, которое нам предстояло покрыть. Предгорья. Спуск на равнину. Река Ижица. И потом долгий путь до северной аномальной зоны. Десятки километров. Мой вес на раненом Снеге — это лишняя нагрузка, которая замедлит регенерацию и, возможно, ухудшит состояние неокрепшего гримлока.

— Побегу на своих двоих, — решительно произнес я, глянув на белого волка.

Он не стал спорить. Просто негромко рыкнул. Коротко. Повелительно.

Я озадаченно посмотрел на Снега.

Он мотнул головой в сторону стаи. Едва заметный жест — больше даже просто взгляд, чем движение. И от группы отделились двое. Самые крупные самцы. Один — темно-серый, с широкой грудью и лапами толщиной с мое бедро. Второй — бурый, чуть ниже, но шире в холке, с рваным ухом, без одного глаза и со старым шрамом через всю морду.

Они подошли. Серый — ко мне. Бурый — к Михаилу.

Я посмотрел на Снега. Потом на серого. Потом снова на Снега.

— Ты хочешь, чтобы я ехал на нем?

Ментальный ответ пришел мгновенно — теплый, утвердительный, с оттенком легкого нетерпения. Как у отца, которому надоело объяснять ребенку очевидное.

— А второй? — Я кивнул на бурого, стоявшего перед Михаилом.

Снег мотнул головой в сторону бойца в кибре. Ответ хоть и не прозвучал, но был четким и однозначным.

Я знал, что гримлоки не выносят людей. Генетически, инстинктивно — на уровне, который не исправляется ни дрессировкой, ни временем. Для дикого гримлока человек — это запах, который вызывает два рефлекса: бежать или убивать. Снег и Тень — другое дело: Система, связь питомца с хозяином, общая сеть. Но эти десять — дикие. Без Системы. Без связи. Я не знал, что от них можно ждать в такой ситуации.

И один из них только что лег передо мной.

Серый опустился на землю. Плавно, неторопливо. Прижал живот к камням и повернул голову, глядя на меня одним глазом — желтым, ярким, немигающим. А потом нетерпеливо подставил спину.

Я еще раз настороженно глянул на Снега. Вожак стоял поодаль. Но в его глазах я прочитал то, что не требовало слов: «Теперь это и твоя стая. Садись и не задавай глупых вопросов.»

— Ладно, — хмуро произнес я. — Так уж и быть.

Я нехотя перекинул ногу через широченную спину Серого — другого имени для него у меня пока не нашлось. Волк подо мной был горячий, как печка. Жесткая шерсть податливо легла в сжатые ладони, мышцы под шкурой перекатывались тугими канатами. Я крепко вцепился в загривок, чувствуя, что оседлал локомотив.

Серый даже не дрогнул. Встал — ровно, мощно, будто мои семьдесят с лишним кило были для него не тяжелее птичьего пера. Только ухом дернул — мол, устроился? Тогда держись.

Я перевел взгляд на Машу. Девушка стояла рядом с Тенью, бледная, с темными кругами под глазами. Она держалась, но видно было, что только на одном упрямстве.

Михаил подошел к ней. Стянул перчатку с правой руки и провел большим пальцем по ее щеке, стирая грязную дорожку, оставленную слезами.

— Ты как? — тихо спросил он.

— Нормально, — неумело соврала она. Потом сглотнула и добавила честнее: — Пока держусь.

— Хорошо, — кивнул он, а потом помог ей взобраться на Тень.

Волчица лежала как вкопанная, терпеливо дожидаясь, пока Маша устроится. Между девушкой и зверем чувствовалась та самая ментальная связь — молчаливая, теплая, надежная. Тень повернула голову и ободряюще лизнула Машу. И та вдруг устало улыбнулась. Кажется, впервые за эту долгую ночь.

Бурый самец опустился на землю перед Михаилом — точно так же, как Серый передо мной минутой раньше.

Михаил стоял над волком и смотрел на него так, будто перед ним лежали не полтонны мускулов и шерсти, а взведенная противопехотная мина.

— Нет, — коротко произнес он.

Я вопросительно поднял бровь.

— Нет, — повторил Михаил еще тверже и сделал шаг назад. — Нет, нет и еще раз нет. Я семь лет шатаюсь по аномалиям. Семь чертовых лет! И за все эти годы я ни разу — ни единого, мать его, раза — не садился на гримлока. Поохотиться на них — пожалуйста. Это я понимаю. Это нормальное, достойное занятие для взрослого, уважающего себя сталкера. Но ездить⁈

Он обвел рукой окрестности, словно призывая в свидетели горы, лес и утренний туман.

— Ездить на гримлоке — это… это как… — Он запнулся, подыскивая достаточно выразительное сравнение. — Это как сесть верхом на крокодила и поплыть через болото!

Бурый волк повернул к нему голову и уставился единственным целым глазом. Рваное ухо дернулось. Шрам через морду придавал зверю выражение мрачного скептицизма.

Михаил ткнул в него пальцем.

— И не смотри на меня так! Я тебя не боюсь! Я просто… Я принципиально против! Вот так вот! Против! Ни один нормальный сталкер добровольно не сядет на эту… на эту… биологическую торпеду с клыками!

Я облокотился на загривок Серого, устраиваясь поудобнее. Это было чрезвычайно умилительное зрелище. Сорокалетний мужик в боевом кибре, обвешанный оружием с ног до головы, убивший за ночь больше людей, чем иной солдат за всю карьеру, пятился от спокойно лежащего перед ним волка.

— Михаил, — произнес я ровным голосом.

— Что? — огрызнулся он, не оборачиваясь.

— Ты ведь просто боишься, — усмехнулся я. — Просто признай это.

Тишина.

Потом Михаил медленно повернулся ко мне. Лицо у него стало такое, будто я ударил его прикладом по щеке.

— Что ты сказал?

— Боишься, — повторил я невозмутимо. — Верховой езды. На волке. Обычный, нормальный, человеческий страх. Ничего страшного. Бывает.

— Я, — процедил Михаил сквозь зубы, — командир спецназа. Я штурмовал хренову тучу укрепленных объектов. Я в одиночку зачистил гнездо скальных виверн. Я три дня лежал в засаде по горло в болотине с отравленной водой. И ты мне говоришь, что я боюсь⁈ Какого-то⁈ Волка⁈

— Ага, — стараясь сохранять равнодушный вид, кивнул я.

Маша, сидевшая на Тени, прикрыла рот ладонью и непроизвольно хихикнула. Это был почти беззвучный смешок.

Но Михаил его заметил и покраснел до кончиков ушей, что для рыжебородого мужика выглядело особенно зрелищно.

— Слушай, ты… — начал он, тыча в меня пальцем.

— У нас, — перебил я, — примерно полчаса форы. Может, час. Архивариус, скорее всего, уже знает, что Жнецы мертвы. Скоро здесь будет вторая группа. Или дрон-разведчик. Или и то, и другое. Нам предстоит длинный переход. Километров шестьдесят по пересеченной местности. — Я выдержал паузу. — Если не хочешь ехать верхом — можешь оставаться или… бежать рядом.

Это сработало безотказно. Точно так же, как когда-то со Степаном.

Но Михаил, надо отдать ему должное, поупрямился чуть дольше.

Его взгляд метнулся ко мне, потом к Маше, сидевшей на Тени. Юная наездница устроилась вполне себе уверенно, и с наигранной невинностью разглядывала сейчас верхушки деревьев, изо всех сил стараясь не улыбаться. Потом взгляд Михаила скользнул к бурому волку, который все так же терпеливо лежал, подставив спину, и, кажется, уже успел задремать.

А потом Михаил представил себе эту картину. Как он, командир элитного спецназа, трусит рысцой рядом с волчьей стаей в полном боевой выкладке. Рыжая борода развевается на ветру, кибр мерно поскрипывает на каждом шагу, автомат бьет по спине. А мимо него на волках проносятся восемнадцатилетняя девчонка и человек, которого он еще три часа назад собирался заковать в кандалы.

— Это полный п… — начал было он.

Потом, видимо вспомнив о присутствии Маши, перестроил фразу на ходу — получилось что-то вроде «трындец», только с таким выражением лица, что настоящее слово все равно повисло в утреннем воздухе.

Михаил нерешительно шагнул к бурому. Тот тут же открыл глаз.

— Только попробуй меня сбросить, — предупредил Михаил, ткнув в волка пальцем. — Только попробуй. Я тебя разделаю на ремни быстрее, чем ты моргнешь этим своим глазом.

Волк зевнул. Широко, демонстративно, показав все четыре ряда клыков — каждый длиной с указательный палец. Михаил замер, уставившись в эту зубастую бездну.

— Ненавижу свою жизнь, — буркнул он и полез на спину зверю.

Это было эпичное зрелище. Михаил в тяжелом боевом кибре, снаряженный автоматической винтовкой, трофейным инжектором и подсумками с гранатами, пытался взобраться на лежащего волка. Кибр скрипел, сервоприводы жужжали, ноги разъезжались. С первой попытки он оскользнулся на шерсти и съехал обратно на землю. Со второй — зацепился подсумком за загривок и повис, беспомощно дрыгая ногами.

— Не помогать! — рявкнул он, когда я открыл рот. — Даже не смей!

С третьей попытки он все-таки оказался наверху. Сел, вцепился в шерсть обеими руками, выпрямился — и застыл, как каменный.

Бурый встал. Плавно, в одно движение — и Михаил, мгновенно оказавшийся на высоте двух с лишним метров, побелел.

— Отлично, — сказал я, пряча усмешку. — Двигаемся на север. Быстрым темпом. Маша — держишься за мной. Михаил — замыкающий.

— Я не замыкающий, — возмущенно прохрипел Михаил. — Я заложник обстоятельств.

— Не вопрос, — я поднял руки в примирительном жесте, а потом глянул на белого волка: — Снег — веди стаю. Разведка вперед, боевое охранение — по два зверя на фланги.

Снег, шедший рядом налегке, коротко рыкнул. Три группы волков тут же сорвались с места и растворились в чаще — два вперед, и две двойки по сторонам.

— Выдвигаемся, — скомандовал я и сжал коленями бока Серого.

Волк рванул с места, и мир вокруг мгновенно смазался, превратившись в размытое мелькание деревьев, камней и тумана.

От автора: Дорогие друзья! Продолжение истории читайте в четвертом томе (первая глава будет выложена завтра 08.09):

https://author.today/work/561459

Если история пришлась вам по душе, поддержите автора сердечком на любом из томов (а лучше на всех:)). Так уж вышло, что продвижение каждой книги на сайте зависит в том числе и от количества сердечек к ней. Да и многие читатели, прежде чем начинать знакомиться с очередной книгой, смотрят на количество реакций. Мне очень хочется, чтобы эта история подольше не заканчивалась. Если она вам действительно нравится и вы получаете от нее удовольствие, то отметьте ее тома сердечками. Для меня это очень важно, а для вас совсем не сложно.

Сделать это можно на странице каждого тома (там где обложка и аннотация к ниге), нажав на сердечко или на слово «Нравится».