Словацкие повести и рассказы

БЛАГОДАРЕНИЕ ДОЖДЮ

В гостиницу «Слован» я попал совершенно случайно. Я отправился в городок N, уверенный, что вернусь дневным скорым, но меня задержали неотложные дела. Вечером, когда я наконец пришел на станцию, оказалось, что единственный выход — остаться в городке N на ночь.

— Гостиница приличная, — сказал мне железнодорожник, отставляя высокую проволочную корзинку, в которую он длинными щипцами складывал окурки. — Самое необходимое там есть.

— Мне надо выспаться, — отвечал я, — не люблю гостиниц рядом со станцией. Слишком шумно, а я хочу выспаться.

— Другой гостиницы здесь нету, — сказал железнодорожник. — Была еще одна на площади, но после войны ее закрыли. Ничего, вы останетесь довольны. Станция у нас тихая.

Я спросил про ближайший поезд. Он заверил, что в гостинице будет спокойно, мне даже не захочется вставать.

— Удобнее всего, сударь, ехать в полдень, — сказал железнодорожник. — Это самый лучший поезд. В обед ездят только случайные туристы. Один займете целое купе.

Я поблагодарил и предложил ему сигарету. Железнодорожник засунул сигарету за ухо и неуклюже козырнул.

— Не забудьте утром посмотреть город, — добавил он.

Я ответил, что непременно посмотрю, хотя мне вовсе не хотелось колесить по кривым улочкам и широкой невзрачной площади, которая с первого же взгляда оставляла впечатление тоскливого однообразия.

Вестибюля в гостинице не было. В нее попадали через узкие двери, напротив которых стояла застекленная клетка с ровными рядами ключей, пожелтевшими открытками и двумя кактусами-уродцами в красных горшках. За маленьким столиком горбился паренек лет пятнадцати с пустыми глазами.

— Я хотел бы здесь остановиться, — сказал я в приоткрытое оконце.

Малец вздрогнул и вперил в меня широко раскрытые глаза. Взгляд их казался отсутствующим.

— Свободная комната найдется? — повторил я.

— Что? — в смятении произнес он заикаясь. — Я… Я…

Тут во чреве клетки открылась дверка, спрятанная за афишами, и появился высокий седеющий мужчина.

— Что вам угодно? — он смотрел на меня недружелюбно.

— Хочу здесь переночевать, — ответил я. — Это возможно?

— Конечно, — сказал человек. — Устрой его. — Он повернулся к мальцу. — Давай шевелись. Черт тебя побери, устрой же его.

Малец, послюнив палец, долго листал толстую книгу записей. В конце концов он с трудом выдавил:

— Можно дать шестнадцатый?

— Вот каких мне подсовывают, — сказал мужчина. — Он кретин, но я не могу ему даже поддать.

— Вы администратор? — спросил я.

— Конечно, — сказал он и выхватил у мальца книгу. — Вам угодно на одну ночь?

Я кивнул.

— С вас тридцать пять крон, — он бросил на стойку ключ с большой деревянной грушей. — У нас платят вперед. Сначала дай, потом бери. По-моему, правильно, а?

— Возможно, — сказал я.

— Я уже кое-что в жизни видал, — сказал администратор, — и знаю, что к чему. Люди — чума.

— Если надо, — сказал я, — могу заплатить сейчас же.

Я достал бумажник.

— Это единственный свободный номер, — присовокупил администратор. — Не многим везет попасть сразу. Обычно все занято за неделю вперед.

Я добавил чаевые.

— Значит, мы имеем…

— Сдачи не надо, — ответил я.

Он поклонился.

— Спать у нас будете, как в раю, — сказал администратор, когда формальности были закончены. — Наверх сейчас пойдете?

— Да, думаю, мне лучше сначала оставить вещи.

— Пожалуйста, это на следующем этаже.

Я шел по узкой лестнице, покрытой ветхим красным ковром. Под ногами путались выскочившие из гнезд медные прутья. На меня пахнуло типичной гостиничной вонью — смесью разнообразных дезинфекционных порошков и пригоревшего лука из непроветренной кухни. В комнате была стандартная кровать, желтый канцелярский шкаф, вешалка, журнальный столик и два стула. В углу — алюминиевый таз, кувшин, полный воды, и пустое ведро. Я выглянул из окна: станция была темной, а площадка перед ней ничем не напоминала железнодорожный узел. Лишь откуда-то издали доносилось шипение пара, видимо от товарного состава, который только что отошел от водокачки.

С ним я познакомился в столовой за ужином. Свободное место было лишь за одним столиком. Когда я к нему подсел, он, оторвавшись от тарелки, взглянул на меня и сказал:

— Разрешите дать вам совет: не заказывайте никаких блюд под татарским соусом.

— Почему? — я удивленно обвел взглядом круглую физиономию с двойным подбородком и выпуклым лбом, переходящим в лысину.

— Это мой совет, — сказал он, — на ночь следует беречь желудок.

— Принцип верный, — ответил я. — Вы поможете мне что-нибудь выбрать? — Я подвинул к нему меню.

— Нет, лучше не надо. Выбрать — это ответственность. Я не выношу ответственности. Даже когда это касается лично меня, я не отваживаюсь. Видите, я ем только суп.

— Жаль. Меню в незнакомом ресторане для меня — китайская грамота. Я думал, вы разбираетесь.

— Вы не местный? — он взирал на меня испытующе.

— Нет. Я здесь остановился.

Он достал огромный платок и вытер вспотевший лоб. Я заметил, что из кармана у него выпала сложенная бумажка, и сказал ему об этом.

— Просто лотерейный билет, — ответил он и, махнув рукой, неловко поднял его, спрятал в бумажник и снова вытер лоб.

— Невыносимая жара.

— На улице довольно противно, — ответил я.

— Да, безусловно. И по радио объявили похолодание.

— Вот-вот ударят морозы…

— Послушайте, — оборвал он вдруг бессмысленный разговор о погоде, — у вас было когда-нибудь чувство, что вы не сможете выполнить возложенную на вас задачу, если не откроетесь кому-то еще?

— Что вы имеете в виду?

Мы немного помолчали.

— Я тоже остановился в гостинице, — произнес он наконец. — Но вам не следует тянуть. Официант уже нетерпеливо крутится вокруг нас, мы можем вызвать подозрение.

— Меня тут никто не знает, — ответил я. — И подозревать меня не в чем.

Я заказал гуляш и снова взглянул на его лоснящуюся, моржиную физиономию.

— Мне необходимо вам сказать, — пролаял он глухо. — Иногда человека охватывают сентиментальные чувства. Вас здесь не знают, вы иногородний, и потому я могу вам сказать все. Не имею права не сказать. Вы должны спастись. Вы единственный должны спастись, потому что вы — не из них, вы чужеродный элемент и можете мне все испортить.

Принесли гуляш, но я к нему не прикоснулся.

— Я вас не понимаю, — сказал я в смятении. — Совсем не понимаю.

— Мне наконец удалось раздобыть серу. — Он придвинулся ко мне так близко, что я почувствовал его прокуренное дыхание. — Без серы бы ничего не получилось, а ее нигде нет. Как назло. Знаете, сколько я за ней набегался?

— Я никогда еще не покупал серу, — ответил я. — И не предполагал что сера — дефицит.

— Неважно, все равно через несколько часов все взлетит на воздух. Я пойду немного вздремну. А потом взлетит. Весь город.

— Ага, — меня вдруг осенило: — Вы собираетесь устроить фейерверк?

— Можно назвать и так. — Глаза у моржа засветились счастьем. — Так взлетит, что любо-дорого! Вверх. В воздух.

— Но… но ведь это было бы преступлением, — я замер, — жутким преступлением.

— Не выполнить своего предназначения — преступление, — сказал он. — Если вам не хочется гуляша, то я помогу. Человек — существо слабое и непременно поддается искушению.

Не дожидаясь ответа, он придвинул к себе мою тарелку.

— Фу, совсем остыл, — сказал он и накрошил в тарелку хлеба. — Я голоден, как волк, а думал, что наемся супом.

— И все-таки вы не посмеете это сделать, — сказал я. — У вас нет никакого права.

— Долг иногда больше, чем право, — говорил он, торопливо поедая мой гуляш.

— В чем виноват перед вами город?

— Ни в чем.

— Значит, это безумие, — сказал я.

— Вовсе нет. — Он аппетитно вытер тарелку хлебной коркой. — Это демонстрация человеческой силы. Великолепный эксперимент. Человек — абсолютный хозяин природы. Человек — абсолютный творец своей судьбы. Быть может, природа готовит городу другую, еще более страшную гибель. Быть может, в двухтысячном году город постигнет землетрясение. Или на него обрушится метеор. Или разразится эпидемия. Кто знает, что ему готовит будущее? Представляете, как это великолепно: ты спасаешь город — его жителей, их детей, детей их детей — от призрака грозящей катастрофы?

— Сомневаюсь, что вам будут за это благодарны, — произнес я. — Одно зло не исключит другого зла.

— Но зло известное лучше зла неизвестного, — ответствовал толстяк. — Гуляш был вполне подходящий. — Он поднялся. — Не думайте, что я собирался поесть за ваш счет. Я сам расплачусь с официантом. Доброй ночи.

Невысокая коренастая фигура в коричневом пиджаке и широченных брюках скрылась за фиолетовым занавесом.

Как во сне я вернулся в свой номер, сел на кровать и уставился в окно, во тьму, которую словно навсегда заполонил глухой голос соседа по ресторанному столику. Я вдруг понял, что разговор с ним придавил меня гнетущей тяжестью ответственности. Я понял, что не могу оставить этого просто так, не могу смотреть в окно, как будут взлетать в воздух соседние дома, пока наконец меня самого не завалят рухнувшие стены. Я решил, что надо бежать на улицу, звать всех, кричать. Но потом отверг эту идею; она показалась мне нереальной и непоследовательной.

В конце концов я побежал к администратору.

Малец в застекленной клетке дремал, уткнувшись в стол, над ним мерцала лампочка, свисавшая с потолка на длинном шнуре. Я постучал в стекло. Малец вздрогнул, открыл глаза и зевнул:

— Что… надо?..

— Позовите администратора, — сказал я. — Только быстро.

— Я… Извините… не могу. — Малец откинулся на спинку стула. — Ни в коем случае. Он меня убьет.

— Ступайте и позовите, не то я все тут разнесу. — Я стукнул кулаком по деревянной стойке.

— Я… У него там… баба. — Он показал пальцем на дверь за собой.

— Не имеет значения, — кричал я. — Мне необходимо с ним говорить.

В дверях показалась голова администратора.

— Что тут происходит? — накинулся он на парня.

— Мне необходимо поговорить с вами, — сказал я.

— Вам что, простыни не поменяли или вода в тазу грязная?

— Нет, — ответил я, — дело не в этом.

— Чего же вам надо?

— В вашей гостинице живет опасный человек, — захлебывался я. — По крайней мере он утверждает, что живет здесь. Он хочет взорвать город.

— Ну и что? — сказал администратор. — Если на то пошло, хотеть можно все. Даже чтобы вы не крутили мне мозги без особой надобности.

— Но он задумал это всерьез, — воскликнул я.

— Я тоже не бросаю слов на ветер. Спокойной ночи.

— Вы должны что-то сделать. Помешать ему!

— Не смешите меня. В нашей гостинице живут только порядочные люди.

— Значит, вы мне не верите? — заявил я с угрозой.

— Чему я должен верить?

— Он купил серу и полон решимости сделать это.

— Тогда бегите ему помогать, — отрезал администратор и захлопнул дверь.

Малец уже снова спал. Я выбежал на улицу; стояла сырая осенняя ночь. Молочный туман окутывал фонарь перед гостиницей, меня колотила дрожь, но я двинулся по направлению к станции. Здание вокзала с улицы было заперто, но одно оконце светилось. Я вышел на перрон. В натопленной клетушке около сигнализационной аппаратуры над миниатюрной шахматной доской сидел железнодорожник.

— Добрый вечер, — сказал я.

Он вздрогнул и ответил:

— Сюда нельзя.

Я хотел заговорить, но слова застряли где-то в горле.

— Королевский гамбит, — сказал вдруг изменившимся тоном железнодорожник и провел ладонью по небритому подбородку. — Я бы, может, и сыграл с вами партию, но во время дежурства не положено. Играю сам с собой. Один. Всю ночь один. Выигрываю у себя и не могу радоваться, ведь я же и проиграл. Мне, как говорится, слава и честь. А впереди у меня длинная ночь. Страшно длинная ночь.

— Я вас понимаю, — сказал я. — Каждая ночь длинна, если ты в ней один.

— Потому вы и пришли? — Он повернулся ко мне.

— Нет.

— Я думал, вы хотите избавить меня от одиночества.

— Мне этот город чужой. Два одиночества в сумме всегда дают одиночество.

— Присаживайтесь. — Он показал на кресло в стиле модерн.

— Вы должны мне помочь, — начал я. — У вас под рукой телефон и все прочее. Понимаете, я бы не осмелился явиться, если бы не чрезвычайные обстоятельства. Нужно немедленно что-то предпринять.

Я рассказал всю историю. Он смотрел на меня сосредоточенно, будто мой рассказ его заинтересовал. В его глазах, казалось, промелькнуло некоторое волнение, но потом он снова погладил рукой свою щетину и надвинул на лоб засаленную фуражку.

— Чего же вы от меня хотите? — произнес он наконец. — Вы же знаете, я не могу уйти, я связан инструкцией. Инструкция предписывает при любых обстоятельствах оставаться тут. Я маленький винтик в точном механизме, и, если я выйду из строя, весь механизм может отказать.

— Это отговорка, — я поднялся с кресла, и пружины зазвенели. — Просто пустая отговорка.

— Ответственность, — сухо сказал железнодорожник.

— Плевать я хотел на вашу ответственность. — Я подошел вплотную к его столу. — Я… Вы… Мы вдвоем несем сейчас значительно большую ответственность. Ответственность, потому что знаем…

— Но у нас есть и алиби, — заявил железнодорожник и начал переставлять фигуры на шахматной доске. — Думаю, эта партия безнадежна. Мне бы следовало пожертвовать коня. Но дело уже сделано. Я угостил бы вас чаем, да осталось мало сахару. Когда сидишь один, становишься сластеной. Бросаю курить и потому сосу сахар.

Я снова вышел в ночь. Мне стало еще холоднее, может быть потому, что я вышел из натопленной комнаты и холодные капли растекались по моему лицу. Я возвратился к гостинице, но входную дверь уже заперли. У меня не было никакого желания опять бесить администратора, и я пошел в город. Я пробирался вдоль стен, чтоб укрыться от моросящего дождя, но все равно скоро почувствовал, что пальто промокло. Передо мной открылась площадь, еще более обширная, чем днем, и совсем пустая. В некоторых домах горел свет. Мне вдруг захотелось выбить все окна, разбудить спящих и рассказать им о равнодушии, которое вместе с туманом накрыло нас и не дает нам дышать. Но мостовая была в безупречном состоянии — нигде ни камушка. Я еще какое-то время беспомощно кружил возле домов, а потом стал думать о себе, только о себе, и неожиданно понял, что если останусь в этом городе, то навсегда буду здесь заточен. Я вернулся к станции, а потом, сначала шагом, а затем бегом пустился прочь из города, неизвестно куда, пока наконец, задыхаясь, не взобрался на какой-то холм. Город со светящимися извилистыми линиями уличных фонарей лежал подо мной, словно на ладони. Я стоял под кроной раскидистого дуба, дышал в озябшие ладони и пристально смотрел вниз, где вот-вот все будет кончено, произойдет то, о чем я боялся подумать.

Утро пришло неожиданно, как затишье после бури. Я поглядел на часы. До этой минуты время для меня словно не существовало. Сейчас половина восьмого, а город остался невредимым, и никаких следов разрушения. Мне хотелось кричать, хотелось прыгать от радости. На станции шипели паровозы, а перед гостиницей давешний малец подметал тротуар.

Я хотел незамеченным проскользнуть в свой номер, но возле стойки дежурного чуть не сбил с ног администратора. Рядом с ним стоял сияя мой вчерашний знакомец.

— Это он! — крикнул я.

— Да, — улыбнулся администратор. — Это он, пан доктор. Он только что узнал по радио, что выиграл в лотерею пятьдесят тысяч. Господи боже мой, какая куча денег!

— Но ведь…

— Так-то, мой милый, — благосклонно перебил меня морж. — Вот видите, человек не всегда творец своей судьбы. — Он хлопнул меня по плечу. — Сударь мой, да вы же весь мокрый. Где вы так вымокли?

— Неважно, — ответил я. — Прогуливался. Люблю под утро немного пройтись.

— Разумно, — поддакнул морж. — Не думайте, что мне так уж важны эти деньги. Я и билет-то купил совершенно случайно. Сами знаете, как уличные продавцы пристают.

— У вас легкая рука, пан доктор, — сказал администратор. — Я ставлю в спортлото каждую неделю, а еще ни разу не выиграл.

— Мне эти деньги вовсе ни к чему, — повторил морж.

— Кабы мне такие деньги, я бы здесь не остался. Взял бы их — и айда к морю. Куда-нибудь далеко к морю. Море влечет меня. Ничто не влечет, только море. Сладкое море.

— Соленое море, — сказал морж. — Вы его получите. Как только возьму выигрыш, вышлю вам деньги на поездку. Такой человек, как вы, должен получить свое море. Каждый должен получить то, о чем мечтает.

— Вы думаете, я туда попаду?

— Непременно, — сказал морж. — Это очень просто. Возьмите деньги, документы — и вы у моря.

— Господи боже, — вздохнул администратор. — У моря. Я вам их верну, как только смогу. Бог свидетель.

Приплелся малец с метлой.

— Я… Я уже подмел, — заикаясь, бормотал он.

— Слушай-ка, ты, бестолочь, — сказал администратор, — я поеду к морю. Пан доктор деньги одолжит. Только что обещал одолжить. Останешься здесь один. Останешься без шефа. Будет тебе грустно, болван, будешь плакать без своего шефа.

— А ты чего бы хотел? — обратился к парнишке морж. — Говори, чего бы хотел ты?

— Я…

— Ну, говори, — ткнул мальца администратор.

— Я тоже… тоже…

— Он хочет ливрею, — сказал администратор. — Видел в одном фильме роскошный отель и с тех пор ноет, что у него нету ливреи. Но он у нас новенький, нельзя же каждому идиоту сразу покупать ливрею.

— Сошьем на заказ, — промолвил морж. — С золотыми пуговицами. — Он расхохотался, и двойной подбородок сполз вниз. — Разламывал и оделял! Разламывал и оделял!

— А вас я угощу завтраком, — обратился он ко мне.

— Мне надо обсушиться, — ответил я. — Вы разрешите…

— Надеюсь, вы не сбежите от нас, — сказал морж.

Он предложил свой пиджак, но я отказался:

— Нет-нет, не надо.

— Тогда пошли. — Он схватил меня под руку и повел в столовую. Там было почти пусто, с многих столов уже сняли скатерти, в углу громоздились скатанные ковры.

— Выигрыш вас словно подменил, — сказал я, когда мы сели за столик.

— Почему?

Он достал из бумажника лотерейный билет, скомкал, бросил в пепельницу и, прежде чем я успел его удержать, поднес к билету зажигалку.

— Вы с ума сошли? — сказал я. — Столько денег, а вы…

— Знайте, — ответил он, — мне они ни к чему. Я и раньше говорил, что мне они вовсе ни к чему. — Он прикурил от пламени. — Вы не закурите?

— Сейчас нет, — ответил я. — Зачем вы сбивали столку администратора? Обещали ему море?

Он засмеялся.

— Не бойтесь. Все будет. Надо мечтать. Надо желать. Если б человек не желал, он ничего бы не имел. Даже самой жизни.

Он заказал коньяк.

— Ваше здоровье, — улыбнулся он. — Вы продрогли, следовательно, за ваше здоровье.

Я не ответил. Нас все еще стеной разделял вчерашний разговор, но я не решался о нем напомнить. Было утро, близился ясный день, дальняя дорога и сладость забвенья.

— Я вчера вечером вам даже не представился, — заметил он, отодвигая рюмку. — А сейчас уже ни к чему.

— Да, — подтвердил я. — Уже ни к чему.

— Откуда-то из другого города придет поезд и увезет вас. Вы будете сидеть в теплом купе, развернув газету, и прикрывать ею свое равнодушие, симулируя интерес к тому, что происходит рядом с вами, хотите вы того или нет. Иногда я думаю, что человек тем больше человек, чем меньше он выставляет это напоказ, кичась системой априорных норм и принципов. Ведь гарантия морали в том, чтоб быть, а не притворяться. Всегда быть. Надо преодолевать равнодушие. Мне хочется иметь крылья, — сказал морж мечтательно. — Не белоснежные, как у ангелов доброты на картинке, а уродливые, грубые, перепончатые крылья нетопыря, которые скребутся в полночь в ваше окно, тревожа сон.

— Мой поезд вот-вот придет, — заметил я. — Мне, видимо, надо взять портфель. Вы скажете, что здесь занято?

— Ваше место и так никто не займет — некому, — ответил он.

Когда я вернулся, его за столом уже не было. Возле моей недопитой рюмки лежала записка, написанная красивым крупным почерком:

— Куда ушел пан, который сидел со мной? — спросил я у официанта.

— Не знаю, — ответил официант, — но он за все заплатил, можете не беспокоиться. А если вам надо ехать, — он взглянул на мой портфель, — то пора идти к поезду.

Я поблагодарил и пошел на станцию. Миниатюрный перрон, который ничуть не походил на железнодорожный, был битком набит пассажирами. Меня уже вовсе не раздражала мысль, что, возможно, всю дорогу, придется стоять в проходе.

Недавно дела снова привели меня в городишко N. Неделю назад я занял место агента по распространению лотерейных билетов, и N был моей первой подопытной территорией. В дверях гостиницы меня встретил малец в светло-зеленой ливрее, которую, по его словам, ему продал какой-то циркач. На ней, правда, не было золотых пуговиц, но мальцу все равно скоро в армию, и потому он не расстраивается. Я спросил, где администратор. Оказалось, он все лето провел у моря, но в гостинице обнаружили растрату, и теперь его ждет суд. В остальном здесь все по-прежнему, лишь улицы стали поживее да к станции подвели еще одну колею. Но каждый раз, когда я сажусь к накрытому столику, у меня бывает неприятное чувство, что сейчас войдет тот человек. К счастью, он не входит, да и ночи в этих краях большей частью дождливые.

Перевод В. Петровой.